Люди перестали думать. Они стали функцией. Их движения стали экономными, скупыми. Никаких лишних взмахов, никаких почесываний затылка.
Берешь. Ставишь. Крутишь. Передаешь.
Берешь. Ставишь. Крутишь. Передаешь.
Алексей подносил детали. Он видел, как меняются лица. Ушло выражение паники. Появилась странная, пустая сосредоточенность, транс.
Пашка, который еще час назад трясся над каждым винтом, теперь работал как робот-манипулятор. Его руки летали. Он даже начал напевать что-то под нос, попадая в такт своим движениям.
— Двадцатый готов! — крикнул Громов.
— Не ори! — осадил его Морозов, — Сбил темп. Работай молча.
Солнце за окнами начало клониться к закату. Лучи стали оранжевыми, густыми. Они пробивались сквозь пыль, висящую в воздухе, и превращали лабораторию в цех алхимиков.
В этом золотом свете фигуры инженеров казались монументальными.
Липатов, сгорбившийся над очередной клавиатурой, был похож на средневекового переписчика. Левша, вгоняющий кинескоп в пластмассу — на кузнеца.
Запах пирожков давно выветрился, сменившись запахом разогретого цапонлака. Наташа капала красным лаком на головки винтов — фиксация от вибрации. Красные точки горели как рубины.
— Тридцатый, — тихо сказал Громов.
Алексей почувствовал, как немеют ноги, но не позволил себе сесть. Он был метрономом. Если он сядет, ритм собьется.
— Воды кому? — спросил он.
— Нет, — мотнул головой Олег, не отрываясь от платы, — Позже. Давай следующий.
Они вошли в то состояние потока, о котором пишут в книгах по психологии труда, но которого почти невозможно достичь в советском НИИ. Время сжалось. Час пролетал как минута.
Движения стали красивыми.
Алексей залюбовался работой Липатова. Сергей Дмитриевич брал верхнюю крышку, накладывал ее на корпус одним плавным движением, словно закрывал рояль. Щелчок защелок был сухим и чистым. Потом он проводил пальцами по ряду клавиш.
*Тррр…*
Звук был ровным. Как гамма.
— Хорошо, — шептал Липатов, — Соль мажор.
И толкал ЭВМ Громову.
— Сорок пять, — голос Громова стал хриплым.
За окном уже сгустились сумерки. В лаборатории зажгли верхний свет, и магия золотого часа исчезла, уступив место жесткой реальности люминесцентных ламп. Лица людей стали серыми, под глазами залегли черные тени.
Но они не останавливались.
Алексей подал Левше последний корпус.
— Финальный, — сказал он.
Левша кивнул. Он не улыбнулся. У него просто не было сил на улыбку. Он взял кинескоп, привычным движением вставил его в пазы.
— Пошел.
Корпус поплыл по рукам.
Пашка — шлейф.
*Щелк*
Олег — плата.
*Вжик-вжик-вжик…*
Наташа — капля лака.
*Пшик*