С инженерной точки зрения это был кошмар. Микросхема К155ЛА3 лежала на спине, растопырив ножки, как перевернутый жук, и была приклеена к плате каплей эпоксидки. Питание к ней шло навесом, сигнальные провода переплетались в клубок, который любой нормальный контролер ОТК сжег бы напалмом вместе с исполнителем.
Но с человеческой точки зрения… Я хмыкнул. С человеческой точки зрения это было красиво. Это была та самая «живая» инженерия, когда мысль летит быстрее, чем рисуется чертеж. Громов хотел скорости, Люба нашла решение, и они реализовали его здесь и сейчас, наплевав на эстетику ради функционала. Работает? Работает. Текст на экране теперь не ползает, как беременная черепаха, а летает.
Я вздохнул и полез в ящик за паяльником. Варварство варварством, а оставлять «сопли» нельзя. Если этот проводок отвалится при транспортировке, Громов сгрызет себе локти, а Люба расстроится. Надо хотя бы кембрики надеть и лаком залить.
Дверь лаборатории скрипнула. Я ожидал увидеть Пашку — этот вечно голодный студент обычно прибегал первым, надеясь найти в тумбочках забытые пряники, — но в проеме нарисовалась голова секретарши Людочки.
— Иван Михайлович? — пискнула она, опасливо оглядывая завалы техники, словно ожидая, что из угла на нее прыгнет кибернетический монстр, — Вас Виктор Петрович вызывает. Срочно.
Я отложил паяльник. Сердце предательски ёкнуло. «Срочно» у Седых бывало двух видов: «Срочно спасайте мою задницу, министерство едет» и «Срочно пишите объяснительную, почему мы сожгли бюджет».
— Иду, Люда. Скажи, что уже бегу, только шнурки поглажу.
Я надел пиджак. Он висел на спинке стула и хранил форму моего тела даже лучше, чем я сам. Потертые лацканы, карманы, оттянутые отвертками и радиодеталями. Жена ругалась, грозилась выкинуть, а я не давал. Этот пиджак помнил еще запуск «Минск-32». В нем было спокойнее.
Путь до кабинета начальника КБ был похож на выход в открытый космос. В нашей лаборатории была жизнь, хаос, энергия. В коридорах заводоуправления царила мертвая тишина, нарушаемая только стуком каблуков и шелестом бумаги. Здесь пахло паркетной мастикой и страхом.
Седых сидел за своим огромным столом, который мог бы служить посадочной площадкой для вертолета, и полировал очки замшевой тряпочкой. Его лицо, обычно румяное, сегодня было цвета несвежего кефира.
— Присаживайся, Иван Михайлович, — кивнул он на стул для посетителей. Ножки стула были подпилены так, чтобы сидящий всегда смотрел на начальника снизу вверх. Старый аппаратный трюк. Я сел, привычно вытянув больную ногу.
— Вызывали, Виктор Петрович?