Седых встал и подошел к окну. За окном осень уже красила клены в желтый, по асфальту внутреннего двора ветер гонял мусор.
— А у нас есть выбор, Ваня? — он впервые за много лет назвал меня по имени, — Если мы откажемся, нас разгонят. Скажут: саботаж. Скрывали ценную разработку. А если согласимся… у нас есть год. Год, чтобы сделать из вашего «гаражного монстра» что-то, что можно производить серийно. Технологичное. Дуракоустойчивое. Чтобы любой пэтэушник на сборке мог это спаять и не перепутать полярность.
Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел страх. Не за себя, за нас.
— Мне нужно ТУ, Михалыч. Технические Условия. Настоящие. С чертежами, со спецификациями, с картами техпроцессов. Не те филькины грамоты, что Наташа рисовала для галочки, а настоящие документы. Чтобы когда заводские технологи начнут выть «это невозможно», мы могли ткнуть их носом в бумагу и сказать: «Возможно, если руки не из задницы».
Я молчал. Пять тысяч штук. Это значит — печатные платы заводского изготовления. Это значит — литье корпусов под давлением, а не склейка дихлорэтаном. Это значит — никакой «мертвой пайки», никаких проводков МГТФ, висящих в воздухе.
Это значит, что детство кончилось. «Сфера» выросла и уходит из дома в армию.
— Срок? — спросил я.
— Документация — к ноябрю. Опытная партия — к маю.
— К ноябрю… — я прикинул. Два месяца. Чтобы перевести все кустарные находки Морозова, Громова и Липатова на язык промышленного стандарта, — Мы сдохнем, Виктор Петрович.
— Не сдохнете, — уверенно сказал Седых, и в его голосе снова прорезались начальственные нотки, — Я вам ставку выбил. Еще две единицы монтажников. И материальную помощь.
— Спирт? — с надеждой спросил я.
— И спирт тоже. Для протирки оптических осей, разумеется.
Я встал. Колени хрустнули. Старость не радость, а маразм не оргазм.
— Ладно. Будет вам ТУ. Но с одним условием.
— Каким?
— Я лично буду принимать первую партию с завода. И если там будет хоть один непропай или кривой корпус… я этот корпус директору завода на голову надену. А вы меня отмазывать будете.
Седых криво улыбнулся.
— Договорились. Иди, работай. И… Михалыч.
Я обернулся у двери.
— Спасибо вам. Всем. Вы правда сделали что-то… настоящее.
Я кивнул и вышел. В коридоре было все так же тихо, но теперь эта тишина казалась мне затишьем перед артобстрелом.
Когда я вернулся в лабораторию, там уже было шумно. Пашка что-то вещал, размахивая руками, Наташа смеялась, Морозов кусал карандаш, глядя в схему. Они выглядели такими… домашними. Спокойными. Они еще не знали, что на нас надвигается каток Госплана.