Липатов похолодел.
Пашка был черен. Нет, не просто грязен. Он был покрыт слоем масла, как тюлень нефтью. Его тельняшка превратилась в тряпку для протирки двигателей. Его лицо было расчерчено черными полосами. А рука… та самая рука с ожогом…
— Павел! — голос Липатова сорвался на визг. Он забыл про манеры, про костюм, про всё. Он бросился к подчиненному, — Ты что наделал⁈ Техника безопасности! Инструкция номер сорок семь! Ты же…
Он подбежал к группе, готовый схватить Пашку за шиворот и тащить в медпункт.
— Сергей Дмитрич! — Пашка улыбался во все тридцать два зуба, и зубы эти казались ослепительно белыми на чумазом лице, — Смотрите! Он дышит!
Липатов застыл с открытым ртом. Пресс работал. Огромная металлическая плита опускалась и поднималась с гипнотической точностью.
— Это… это ты? — прошептал Липатов.
— Там клапан залип, — радостно объяснил Пашка, вытирая руки о штаны и делая только хуже, — Я ему постучал по почкам, он и откис. Немцы, они ласку любят, но строгую!
— Твою ж… — вырвалось у интеллигентного Сергея Дмитриевича.
В этот момент наверху хлопнула дверь. На площадку вылетел Рябов. Он услышал. Он не мог не услышать этот звук — звук выполняемого плана.
Начальник цеха кубарем скатился по лестнице и подбежал к прессу. Он смотрел на манометр, как на икону.
— Давит… — прохрипел он, — Давит, родной! Сто пятьдесят держит!
Он повернулся к слесарям:
— Кто? Петрович, ты? Премию выпишу!
Петрович, старый слесарь, ухмыльнулся и кивнул на Пашку:
— Не, начальник. Вон, шкет залетный. Студент. Залез, поковырял, пнул — и пошло. Рука у него… легкая.
Рябов перевел взгляд на Пашку. Осмотрел его с ног до головы — грязного, лохматого, с дурацкой улыбкой. Потом посмотрел на Липатова, который стоял рядом, бледный и чопорный, как манекен в витрине.
— Это твой? — спросил Рябов у Липатова.
— Мой, — обреченно кивнул Липатов, — Прошу прощения за нарушение внешнего вида и вмешательство в производственный процесс. Я напишу объяснительную…
Рябов вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, хлопая себя ладонями по бедрам.
— Объяснительную? Да я тебя расцелую сейчас, интеллигент!
Он шагнул к Пашке и сгреб его в объятия, не обращая внимания на масло.
— Ну, удружил! Ну, спас! У меня же всё тут горело к чёртовой матери!
Рябов отпустил ошалевшего Пашку и повернулся к Липатову. Его лицо изменилось. Красный цвет гнева сменился румянцем здорового азарта. В глазах появился интерес.
— Значит так, — сказал он, вытирая руку о свой пиджак (Липатов дернулся от ужаса), — Что там у вас? Пятьдесят железок?
— Пятьдесят оснований, — поправил Липатов, чувствуя, как земля возвращается под ноги, — Сталь, полтора миллиметра. Штамп у нас свой, простой, переналадка займет минут двадцать…