Посреди комнаты, на расстеленной газете (статья о битве за урожай пришлась как нельзя кстати), возвышалась гора. Это был Эверест из грязи, картонной трухи и зеленоватого стекла. Тысячи герконов КЭМ-2. То, что выглядело как мусор, для команды КБ-3 было золотым песком, из которого предстояло намыть крупицы истины.
Сергей Липатов сидел на полу, скрестив ноги по-турецки. Поза была для него противоестественной, унизительной и нарушающей все мыслимые нормы эргономики труда. Его брюки, всегда идеально отглаженные, теперь натягивались на коленях, грозя потерять форму, а белоснежная рубашка была закатана по локоть. Но хуже всего были руки. Пальцы Липатова, привыкшие держать карандаш или логарифмическую линейку, были черными от многолетней складской пыли.
Напротив него, скрестив ноги, но куда более расслабленно, устроился Пашка Кузьмин. Юный техник выглядел так, словно родился в куче радиодеталей. Его тельняшка была перепачкана, на щеке красовался мазок сажи, но глаза горели лихорадочным блеском золотоискателя.
Между ними лежало «устройство».
Оно было собрано Пашкой за пять минут из того, что нашлось в карманах: плоская батарейка на четыре с половиной вольта, выдранный из какого-то списанного пульта зуммер и два проводка, примотанных изолентой к кольцевому магниту от динамика.
— Следующий, — скомандовал Липатов голосом, в котором усталость боролась с врожденным педантизмом.
Пашка сунул руку в общую кучу, выудил стеклянную капсулу, похожую на ампулу с ядом, и ловким движением просунул её внутрь магнитного кольца.
Противно взвизгнул зуммер:
*Пи-и-ик!*
— Контакт есть, — констатировал Пашка, бросая геркон в коробку из-под обуви, на которой карандашом было выведено: «ГОДНЫЕ».
— Следующий.
Рука в кучу. Стекло в кольцо.
Тишина.
Пашка чуть повернул ампулу. Потряс её.
Тишина.
— Разгерметизация или залипание, — пробормотал Липатов, — В отвал.
Геркон полетел в мусорное ведро.
— Следующий.
*Пи-и-ик!*
— Годен.
— Следующий.
Тишина.
— Брак.
Этот ритм — шорох, щелчок, писк (или тишина), стук падения — стал единственной реальностью. Часы на стене показывали два часа ночи. Они сидели так уже четыре часа.
Мышцы шеи затекли, глаза слезились от тусклого света пыльной лампочки Ильича, которая раскачивалась на длинном проводе от малейшего сквозняка, заставляя тени причудливо метаться по комнате. Липатов чувствовал, как деревенеет спина. Каждый позвонок, казалось, писал на него жалобу в профсоюз. Но он не мог остановиться. В этой монотонной, тупой, механической работе была какая-то странная магия. Магия упорядочивания хаоса. С каждым проверенным герконом энтропия во вселенной уменьшалась на одну ничтожную долю.