* * *
Время превратилось в кисель. Два часа, три, четыре…
Руки двигались сами по себе.
Взять — Магнит — Писк — Сброс.
Взять — Магнит — Тишина — Сброс.
Комната наполнилась дымом дешевых сигарет «Прима», которые курил Пашка, и более благородным, но столь же едким дымом «Родопи» Липатова. Они сделали перерыв только раз — чтобы заварить чай.
Кипятильник, опущенный в литровую банку с водой, зашипел, как рассерженная змея. Спираль покрылась мелкими пузырьками, вода начала угрожающе бурлить, выплескиваясь на подстеленную газету. Пашка ловко выдернул вилку из розетки — та, как водится, наполовину вывалилась из стены, обнажив старую, крошащуюся изоляцию проводов.
Калужская вода была жесткой, с явным привкусом мела и ржавчины от старых труб. В сочетании с самым дешевым грузинским чаем «второго сорта», который они купили вечером в гастрономе на углу, напиток получался поистине дьявольским. Он красил стенки стеклянной банки в темно-бурый цвет и оставлял на языке ощущение терпкой наждачной бумаги.
— Чай — это топливо прогресса, — философски заметил Пашка, размешивая сахар отверткой (ложки в общежитии не нашлось), — Скажите, Сергей Дмитриевич, а вы верите, что эта штука… ну, наша малая ЭВМ… она кому-то нужна? Реально нужна?
Липатов дул на горячую поверхность чая в граненом стакане.
— Если мы сделаем её дешевой — нужна. В стране дефицит не только колбасы, Паша. В стране дефицит информации. Люди хотят не просто смотреть телевизор, они хотят… управлять. Хотя бы точкой на экране.
Он отхлебнул. Чай был ужасен — крепкий, горький, вяжущий рот. Именно то, что нужно, чтобы не вырубиться.
За окном вдруг протяжно и грустно прогудел тепловоз — где-то там, за спящими кварталами, тянулась промышленная железнодорожная ветка. Этот звук, знакомый каждому, кто хоть раз ездил в командировки, на секунду заполнил комнату, подчеркивая их одиночество в чужом городе.
Пашка прищурился сквозь сизый дым своей «Примы».
— А вы? Вы же из «ящика», от ракет и секретности. Как вы вообще после такого падения в ЖЭКе выжили? Лампочки в подъездах вкручивали?
Липатов покрутил в руках граненый стакан. Говорить было легко — то ли от усталости, то ли от ночной тишины, странным образом сблизившей этих двух совершенно разных людей.
— Сначала думал, что свихнусь, — признался он, глядя на чаинку, прилипшую к краю стекла, — Прихожу на вызов в хрущевку, а там бабка плачет: пробки выбивает, щиток искрит. А я смотрю на этот древний счетчик с эбонитовыми колодками и думаю о допусках на титановых осях для гироскопов. Обидно было до слез. Словно меня из-за руля гоночного болида пересадили на хромую телегу.