Олуво с козленком тут же пропали, окруженные толпой. Гул барабанов напряженно смолк, и в наступившей тишине вдруг разнеслись протяжные причитания, похожие на те, что Генри уже слышал на личной церемонии в хижине Бабалаво. Только сейчас гораздо громче, надрывнее. Обратившись лицом к митану, жрец вскинул руки над замершим сборищем, заголосил в небо, призывая...
В его кулаке сверкнуло лезвие большого ножа. Люди включились, хором подхватывая песнопения, выхлопывая единый ритм. По коже Тейлора побежали мурашки, в горле пересохло.
Па Конте опять склонился и через пару минут, на фоне полыхавшего костра, Генри различил голову жертвенного козленка в его высоко поднятой руке. Потом в другой руке колдуна оказалась какая-то метелка, весьма похожая на хвост коровы, которой старик, продолжая свои мелодичные наговоры, начал размахивать, полосуя темными брызгами столпившихся людей. Барабаны опять включились, взяли потерянный темп...
При этом что-то неуловимо изменилось в окружающей толпе. Движения тел становились все интенсивнее, все диковиннее. Разгоряченные женщины обнажили груди, с громкими стонами втирая жертвенную кровь во все свои чувственные места, и трясли широкими бедрами так, будто были в двух мгновениях от оргазма. Мужчины пристраивались к ним то тут, то там в самых недвусмысленных телодвижениях, тоже бесконечно при этом ускоряясь. На их отрешенных лицах было написано упоение.
Создавалось ощущение, что танцоры совершенно не ведали, что творили, одержимые потусторонними силами. Барабаны вибрировали уже в таком безумном темпе, что, возникало сомнение, в человеческих ли возможностях извлечь столь забористый звук. Поэтому казалось, будто в руки исполнителей тоже вселились какие-то неистовые божества: темные пальцы мелькали над гудящей кожей мембран с невероятным проворством, а глаза музыкантов закатились в самозабвенном экстазе.
Генри чувствовал, как череп его звенит, на манер туземного барабана, щеки пылают, взгляд горит, а высохшие губы жадно ловят горячий воздух. Дьявол! Он прямо копчиком ощутил, что участвует в чем-то запретном, безнравственном – греховном! – но от этого еще более притягательном. Ему было нереально хорошо здесь, будто он вдруг напился в хлам, но при этом продолжал оставаться в чистом сознании, необремененный никакими посторонними мыслями. А напитанное бурными звуками тело, на удивление, совершенно забыло про свою дикую усталость.
С головой погрузившись в эту мистерию, он позволил себе наслаждаться разгулом свободы, чувствовать каждой клеточкой свои истинные желания, пусть даже и чертовски постыдные. Большие груди и крутые пышные бедра африканок так соблазнительно сотрясались в опасной близости от распаленных мужских тел.