За ними шла пехота — цепью, по выбритому, где уже негде было спрятаться, — и тыкала длинными щупами в каждую подозрительную ложбину, в каждый осевший пятачок, ища устья. Найдя устье, они не лезли в него больше очертя голову, как в первый год. Они делали иначе, наученные: пускали вниз газ, потом дым, потом, если оставалось сомнение, совали заряд и рушили вход, а после проходился отвал и заваливал то, что осталось, наглухо. Они закрывали нашу землю сверху, лаз за лазом, отрезая нас от воздуха и света в нашей же глубине, и я понимал, читая их работу, что замысел их прост и страшен: не выкопать нас — закопать. Запечатать в собственных норах и оставить так.

* * *

Мир мой умирал у меня на глазах, сверху вниз, и я ничего не мог сделать, только смотреть и уводить своих всё глубже.

Я знал на этом краю каждый куст — и кустов не стало. Я знал дамбу, на которой стоял лицом на восток в то утро, когда открывал школу, — дамбу срезали, и реки на её месте текли теперь иначе, неприкаянно, по выбритой глине. Я знал каучуковую рощу, где Май чистила пистолет в лунных полосах, — рощи не стало, остался прямоугольник красной земли, расчерченный гусеницами. Каждый срезанный ориентир был как срезанный палец: вроде и жив, а рукой уже не то. Я ловил себя на том, что веду своих по памяти земли, которой больше нет, и что память эта врёт, потому что земля под ней изменилась до неузнаваемости, и приходилось переучивать дорогу к собственным устьям заново, по новым приметам — по воронке вместо пальмы, по сломанному столбу вместо межи.

И вот тут я понял до конца, всем нутром, а не одним расчётом, ту правду, что говорил на совете и в которую сам тогда верил скорее умом: землю не удержать. Её уже не было — той земли. Её соскребли. Держать стало нечего. Осталось только то, что мы успели унести с неё прежде, чем пришёл отвал, — люди, ремесло, память, зерно, ушедшее по сети в дальние зоны с Май. Если бы я послушал того пришлого командира и лёг здесь геройски, я лежал бы теперь под этой выбритой глиной вместе со всем, что знал и умел, и каток прошёл бы по мне, не сбавив хода. А так — я был жив, и зерно было живо, и где-то в дальних зонах мои выученные учили уже своих, и сеть Май дышала под лагерями за проволокой. Каток брил пустую землю. Самое дорогое он брить опоздал.

* * *

Но не всё мы успели унести, и за неуспетое каток брал свою цену.

Оставалась горстка тех, кто не мог уйти далеко, — раненые, что не выдержали бы дальнего хода, старики, державшие нижние камеры, и я с малым прикрытием, оставшийся, как обещал себе, последним. Мы уходили всё глубже, на четвёртый ярус, в самую глубь, по мере того как они запечатывали верх, и с каждым запечатанным устьем нас отрезали ещё от одного выхода, и петля затягивалась. Шау был со мной — он не пошёл с зерном, сказал, что свою землю он рыл и в своей земле останется, и спорить с ним было всё равно что спорить с самой глиной. Бай был со мной — однорукий, при чужой трубе, которую заряжал культёй, и при последних своих байках, которыми держал дух у тех, кто оставался. Малый отряд, заперший себя в глубине под выскобленной землёй, чтобы стеречь то, что ещё можно было стеречь, и дождаться того, кого я знал, что дождусь.