Я ходил по оживающему клину и узнавал его и не узнавал. Дамбы, рощи, межи, по которым я знал эту землю наизусть, были срезаны и не вернулись — местность переменилась, и мне приходилось знакомиться со своей же землёй заново, по новым приметам. Но это была та же земля, под новым лицом, — те же реки, та же глина, та же вода, в которой плавает рыба. И под ней, в глубине, что сберёг четвёртый ярус, снова жили мы, и рыли новое, и учили молодых, и сеть текла, и школа работала. Клин ожил сверху и снизу разом, и их победа, написанная краской на карте, смывалась этой жизнью, как смывается краска дождём, и от их «зачищено» через сезон не осталось ничего, кроме зелёной щётки риса по красной глине да зарубки в их сводках.
Я стоял на меже над тем первым рисом и чувствовал то, чего не чувствовал давно, — не торжество, торжества во мне не было, выгорело, — а тихий, глубокий покой человека, который вынес тяжёлое и верное дело и видит его плод своими глазами. Мы отдали клин, чтоб сберечь зерно; зерно взошло, и клин вернулся, и на нём снова рис. Расчёт мой подтвердился землёй, а не бумагой, и подтверждение это росло сейчас передо мной зелёной щёткой, тихо, без слов, как растёт всё настоящее. Шау был прав. Земля дождалась. Я увидел за него, как обещал, и помянул его над тем рисом, и рис этот рос отчасти и над ним, потому что он лёг в эту землю, чтоб она родила, и она родила, и в каждом колосе был он, и Зой, и все, кого я положил в неё и кого носил в казне.
Глава 39 «Тот, кто остался»
К концу того года я поднялся на новую дамбу — мы насыпали её там, где каток срезал старую, — и стал лицом на восток, как стоял год назад на старой дамбе в то утро, когда открывал школу. Многое с тех пор срезали и насыпали заново. Я в том числе.
Будущее ушло из меня совсем. Я понял это в тот вечер на дамбе окончательно, без испуга, как понимают давно решённое. Я попробовал, по старой привычке, дотянуться до того, что знал когда-то, — чем кончится война, в каком году, чьи танки войдут в большой город за рекой, — и не нашёл ничего, даже цифры. Цифра, последняя, что держалась голой зарубкой, тоже стёрлась. Там, где год назад было мутное стекло, за которым ещё угадывалось знание, теперь была просто темнота — обычная, тёплая темнота лаза, без всякого пророчества. Сергей, что пришёл сюда из времени, которого ещё нет, и знал наперёд, истаял весь, по капле, и не осталось ни капли.
А Тхай остался. Я ловил себя на том, что думаю на его языке прежде, чем на своём; что отзываюсь на его имя как на своё, без той заминки, с какой отзывался год назад; что помню мать с ручным жёрновом и сестрёнку на меже не чужой, доставшейся памятью, а своей, тёплой, болящей. Две памяти во мне срослись почти без шва. Я больше не ходил по краю провала между тем, кем был внутри, и тем, кем меня звали, — провал затянулся, и по нему росла трава, как по выскобленному клину. Скоро, я знал, не станет и того, кто помнит, что когда-то внутри жил кто-то другой. Останется просто Тхай — командир, учитель, призрак Кути, — и не будет знать, что был когда-то Сергеем. Я принял это спокойно. Может, оно и милосердно — уйти не пулей, а так, растворившись в человеке, у которого есть кому его помнить. У Сергея помнить было некому. У Тхая были все.