Я смотрел на Бо и видел в нём то, чего не дал Зунгу и не уберёг в нём: я видел мальчишку, которого война не сделала ни мёртвым героем, ни сломленным, ни катком, а сделала зорким, осторожным, живучим — семенем народа, а не семенем войны. Зунга я спрятал в надёжное место и тем убил; Бо я не прятал — я учил его прятаться самому, и это оказалось вернее всякого надёжного места, потому что надёжное место однажды перестаёт быть надёжным, а уменье уцелеть остаётся при человеке всюду. Я закрывал свой давний долг по Зунгу не местью и не памятью даже, а вот этим — тем, что вырастил Бо живучим там, где Зунга сберёг до смерти. Бо был мой ответ Зунгу, моё исправление той ошибки, и всякий раз, видя, как мальчишка уходит под водой через тростинку, не подняв ряби, я чувствовал, что хоть в одном эту войну переиграл: одного мальчишку, которого берёг, я сберёг-таки живым, научив его беречь себя самого.
Глава 18 «Пленный»
Американца мне привели живым в начале сезона дождей, и эти несколько дней, что он пробыл у нас в земле, стоили мне больше раздумий, чем иной бой.
Его сняли с подбитой вертушки — той свалили из трофейной трубы над дальней зоной, — сняли оглушённым, обожжённым, но живым, единственным живым из всего, что было в той машине, и привели ко мне, потому что я был тут командир и потому что языка положено вести к командиру. Он был молод — моложе, чем я ждал, совсем мальчишка под чужой обгорелой формой не по росту, — рыжий, веснушчатый, с тем особым ужасом в глазах, какой бывает у человека, всю жизнь прожившего в уверенности, что с ним-то ничего худого случиться не может, и вдруг провалившегося в место, где может случиться всё. Он трясся. Он обмочился, когда его вели мимо тех, кого его же машины сожгли неделю назад, и кто-то из наших хотел кончить его на месте, и я не дал — не из жалости в ту минуту, а потому, что живой язык дороже мёртвой мести, этому меня учили твёрдо в обеих жизнях.
Я допрашивал его сам. Я умел это — умел из той, прошлой выучки, где допросу учили отдельно, долго и неприятно, с обеих сторон стола, потому что хороший допросчик должен знать и как ломают, и как держатся. И вот тут, перед этим трясущимся мальчишкой, я впервые за долгое время ощутил, как много во мне ещё осталось от Сергея и как это всё чужое здесь. Свои ждали, что я буду его бить, — бьют пленного, это понятно, это справедливо, он с неба сыпал на их деревни огонь. Я не стал бить. Я знал, что битьём из такого вытрясешь только то, что он придумает, лишь бы перестали бить; а правду из напуганного достают не болью, а тем, чтоб напуганный перестал бояться ровно настолько, чтоб заговорить. Я дал ему воды. Я говорил с ним тихо — Там переводил, хмурясь, не одобряя моей мягкости, — и мальчишка, не веря, что его не убивают сей же миг, цеплялся за этот тихий голос, как тонущий за соломину, и говорил, говорил, лишь бы я не замолчал и не передумал.