Я понял, допросив того щуплого, что наша главная сила под землёй — не ремесло даже, ремеслу можно выучить и их, а это родство с землёй, которого не выучишь: мы дома там, где они в гробу. И что война та под землёй была не равной войной двух школ, как я думал иногда, а войной детей земли против чужаков, спущенных в землю против их природы, — и в этой войне у нас был перевес, который не отнять никакой выучкой и никаким железом: земля была нам мать, а им — кошмар, и кошмар этот воевал за нас бесплатно, во всякой их крысе, кроме разве одного Хорька, что почти поборол его и оттого почти стал нам ровней, да не дожил доказать, что поборол совсем.
Глава 6 «Имя крысы»
У всякого ремесла рано или поздно заводится мастер с той стороны, и у моего он завёлся не в лице Тёрнера — Тёрнер был учителем, как я, он сам в нору больше не лез, — а в лице малого, юркого человечка, которого мои прозвали Хорьком прежде, чем кто-либо из нас увидел его лицо.
Имя дали по делам. В нору, в нашу землю, в темноту лезли многие из его выученных, и большинство я бил без особой чести: они были смелы, кое-чему обучены, но чужды земле, и земля их выдавала мне дыханием, запахом, неверным движением в темноте. А этот был другой. Этот двигался в нашей черноте так, будто родился в ней, — тихо, низко, на запах и на слух, не транжиря фонаря, чуя ловушку прежде, чем тронет; он уходил из-под удара, которого не должен был успеть почуять, и возвращался не там, где его ждали. Он был мал ростом и сух, как и положено тому, кого нарочно отбирают пролезать, где не пролезет взрослый, и в этой малости была вся его сила: там, где я расходился плечами с трудом, он шёл свободно, и оттого в самых тесных коленах, где я привык быть хозяином, мы с ним делались равны, а в иных он был и проворнее.
Я столкнулся с ним впервые в узком стрелковом лазе под развилкой — в том самом, где привык брать чужих снизу, за горло. Я взял бы и его, по привычке, по науке, наверняка, — и не взял. Он почуял меня за миг до того, как должен был почуять, ушёл вбок в отнорок, которого я в темноте не ждал на этом месте, и в ответ не запаниковал, не залил темноту свинцом наугад, как заливали его товарищи, а замер и стал ждать, как ждал я, — и мы пролежали с ним в той черноте, в трёх шагах, не дыша, кажется, целую вечность, два человека одного ремесла, каждый ждущий, чтоб другой выдал себя первым. Я ждал дольше. Я всегда умел ждать дольше. Но он не выдал себя и не вышел на меня — он ушёл, бесшумно, задом, не повернувшись ко мне спиной ни на миг, и растворился в земле, и я отпустил его, потому что брать вслепую того, кто не уступает тебе в темноте, — значит ставить свою жизнь на бросок кости, а я костью свою жизнь не бросал.