Правило Кыонга — спрашивай, не работал ли до тебя другой, — я к тому времени вбил в школу так, что его повторяли уже без меня, и оно из моего стало общим, ничьим, как становится ничьим всё, что прижилось. Но я знал, чьё оно, и знал, чем оплачено, и всякий раз, слыша, как новичок повторяет его старшему у проволоки, видел перед собой не брод и не мост, а лицо нетерпеливого мальчишки, выпущенного мной на одну меру нетерпения раньше, чем следовало. Мёртвые в той войне работали и после смерти — молчанием учили молчать, гибелью учили беречься, — и Кыонг работал так больше иных живых, и за это я держал его в казне не вещью, а правилом, и правило это спасало по живому каждый месяц.
Глава 5 «Крысы научились»
В феврале — я считал месяцы по-своему, по сухости земли и по тому, как высоко стоит над базой пыль от их колонн, но это был февраль, я ещё умел переводить здешнее время в то, домашнее, — в феврале крысы полезли всерьёз.
Прежде они совались в зону наугад, тыкались в первые колена и пятились, нашарив тупик или дёрнув не ту проволочку. Теперь они шли иначе. Я понял это в первую же ночь, когда их новая группа вошла в мой восточный куст: они не торопились. Они гасили свет, едва нащупав ход, и ползли в темноте на слух и на запах, экономя фонарь для развилок; они не дёргали ничего руками вслепую, а сперва щупали свод и пол тонким прутом; они оставляли одного у входа — не сторожить, а тянуть за собой бечеву, чтобы не заблудиться и чтобы по этой бечеве за ними прошли следующие. Это была не храбрость дурака. Это была наука. Его наука. Я узнавал её, как узнают чужой почерк на полях своей же книги.
Мы сошлись с ними той ночью в третьем колене восточного яруса — я и двое моих, против троих ихних, в чёрной духоте, на длину ножа. Я положил двоих и выпустил третьего нарочно, как привык выпускать, чтобы было кому рассказать наверху, что под землёй они мне не ровня. Но один из моих не поднялся. Молодой, из второго выпуска, по имени Лап — он сунулся в свет фонаря на полвздоха раньше, чем надо, и крыса всадила в него весь барабан в упор, не целясь, по-их-новому: не жалея патрона, заливая темноту свинцом наугад. Прежде они так не умели. Прежде они боялись стрелять в норе — вспышка слепит самого стрелка, грохот глушит, своды от частой пальбы садятся на голову. Теперь их научили: стреляй всё равно, заливай, выживший расскажет. Их научили платить за нашу землю свинцом, как платили мы, — и они стали платить.
Я вынес Лапа сам. По узкому, выдыхая весь воздух из груди на тесных коленах, волоча его за ремень, и под конец, в стрелковом лазе под развилкой, где не разойтись и вдвоём живым, я полз и тащил мёртвого, и думал холодно и зло: вот цена. Я выучил их школу читать. Он выучил мою. Мы сравнялись настолько, что теперь за каждого ихнего я стал платить своим, и счёт, прежде шедший в мою сторону, выровнялся.