Глава 31 «Гром с неба»
Самолётов мы не видели и не слышали. В этом и был весь ужас: смерть пришла с такой высоты, что небо над ней оставалось пустым и тихим до самой последней секунды.
Меня предупредила сеть — за полдня, коротким, страшным словом, какого прежде в наших донесениях не водилось: идут большие, очень высокие, кладут по площади. Я успел увести всех в глубину, на третий и четвёртый ярус, в малые разнесённые камеры, как готовил весь месяц, и сам спустился последним, и сел в самой глубине, у воздушного кармана, и стал ждать, не зная толком, чего жду, потому что такого ещё не переживал ни в этой жизни, ни в той, — переживал только знанием, что это бывает и что это страшнее всего, что человек умеет делать с землёй.
Оно пришло без предупреждения. Сперва — не звук, а удар. Земля подо мной, вокруг меня, надо мной — вся разом — подпрыгнула, как подпрыгивает кожа барабана под колотушкой, и я, сидевший на этой коже, подпрыгнул вместе с ней и приложился затылком о свод. А следом, с запозданием, пришёл звук — но не звук уже, а сплошная стена, давление, вошедшее в уши, в грудь, в кишки, выдавившее воздух из лёгких помимо воли, так что первый вздох после первого удара дался с трудом, через силу, будто кто сел на грудь. И не успел я вздохнуть, как ударило снова. И снова. И снова. Ровно, без передышки, чередой, как идёт по доскам тяжёлый каток, — гром с неба, кладущий по площади, ярус за ярусом, ковёр за ковром.
Коптилки погасли все разом от одного удара воздуха — захлопнуло пламя, как ладонью. Мы сидели в полной темноте, в дрожащей, прыгающей под нами и над нами земле, и с каждым ударом на нас сыпалось сверху — труха, глина, песок, — и каждый удар спрашивал свод над головой: выдержишь? И свод, который мы рыли весь месяц уступами и коленами, с поворотом на каждом сходе, отвечал: выдержу. Ударная волна влетала в ходы, билась об углы, что мы нарочно наставили ей на пути, и тратила себя в глине, не дойдя до нас целой; вода в затворах захлёбывала газ; разнесённые камеры держали порознь, и провал одной не тянул за собой соседнюю. Старая наука Шау и то, что осталось во мне от другой науки, держали нам небо — то небо, что было теперь у нас над головой, в три человеческих роста красной глины.
* * *
Долго ли это шло, я не скажу. Под землёй, в темноте, под таким, время ломается, как ломается всё прочее. Может, час. Может, три. Оно накатывало волнами — налетит череда ударов, отдалится, стихнет почти до тишины, в которой слышно только, как звенит в контуженых ушах и как сыплется труха, — а потом возвращается, ближе, тяжелее, и снова земля становится барабаном, а ты на ней — зерном, что прыгает на этой коже и молится, чтобы кожа не лопнула.