Но было и третье, в чём я себе признавался лишь наедине. Я боялся стать катком. В той войне это было легче лёгкого — перестать различать мальчишку с собакой на крыльце и машину, что сыплет огонь; решить, что раз они жгут наши деревни, то и нам всё дозволено; платить им их же монетой не только сталью, но и зверством. Те, кто переставал различать, делались такими же, как каток, только с нашего конца, — и я видел таких, и не хотел быть таким, потому что воевал не для того, чтоб вырастить свой каток взамен ихнего, а для того, чтоб на этой земле жили люди, а не катки. Вернуть пленному его карточку с собакой было мне нужнее, чем ему: это был мой способ остаться человеком в деле, которое расчеловечивает быстрее всякого другого.
Там, ведя пленного в округ, понял это лучше своих — он книжник, он умел читать не только бумагу. Он сказал мне на прощанье, что в брошюрах про обращение с пленными написано гладко и что мало кто это гладкое исполняет, а я исполнил, и что это, может, и есть та разница между нами и катком, которую не запишешь в сводку, а она важнее сводки. Я не знаю, довёл ли он мальчишку живым и что с ним сталось дальше. Я сделал, что мог, по закону и по совести, и карточку с собакой запомнил — не в казну, в казну чужих не клал, а так, тем углом памяти, где держал напоминание себе: не стань катком. Из всех правил, что я носил без вещи, это было одно из самых нужных, потому что соблазн стать катком подстерегал в той войне на каждом сожжённом дворе, и устоять перед ним было труднее, чем перед вражеской пулей.
Глава 19 «Ремесло молчания»
После Куана я взялся учить тому, что прежде откладывал на потом, — ремеслу молчания, самому горькому из всех, потому что учить ему значило причинять боль своим, заранее, своей рукой, чтобы чужая рука не причинила им потом боли страшнее.
Я долго не мог к этому подступиться. Резать проволоку, ставить заряд, уходить живым — этому учить легко, это про умение. А молчать, когда ломают, — это не про умение, это про то, что глубже умения, про то место в человеке, до которого ремеслом не достать. Меня самого этому учили в той, прошлой жизни — учили жёстко, на грани, потому что иначе не научишь, — и я помнил ту науку телом, хоть многое другое из той жизни уже утекло. И вот теперь мне предстояло передать её этим тихим мальчишкам и девчонкам, зная, что половина из них этой науки не вынесет, а та половина, что вынесет, возненавидит меня за неё, пока однажды, в чужом застенке, не помянет добром.
Я не стал их ломать всерьёз — на это у меня не поднялась рука, да и не нужно было. Я объяснил им то, чего не объяснил Куану и за что заплатил Куаном. Я объяснил, что ломают не только болью. Болью ломают глупые; умные ломают добротой — тарелкой риса, тихим разумным голосом, обещанием жизни и той ядовитой мыслью, что свои тебя уже похоронили и обратной дороги нет. Я рассказал им про Куана — не таясь, по имени, потому что мёртвых надо называть, и потому что Куан, рассказанный, спасал теперь больше, чем Куан, замолчанный. Я рассказал, как его взяли, и чем, и что обратная дорога у него была, а он в неё не поверил, и оттого её для него не стало. И я повторял им, вбивал, как вбивают гвоздь, по шляпку: обратная дорога есть всегда. Вышедшего из ада свои не зарежут. Я, командир, за это поручился наперёд, при всех, и порука моя крепче их листовки.