Кан, умирая в бреду, всё разбирал свой последний снаряд и шептал «не спеши» — и это «не спеши» осталось после него в кузнеце, и в подручном кузнеца, и пошло дальше, ничьё, как пошла моя наука и наука Шау. Я думал тогда, что у нас у всех одна судьба и одно бессмертие: раздаться в цепь, стать ничьим уроком, безымянным «не спеши», что переживёт имя. Кан не оставил памятника и могилы приметной — он лёг в землю, как все, — но всякий раз, как в той земле кто-то вскрывал чужой снаряд не спеша и оттого оставался жив, в нём работал Кан, не зная того, как во мне работал Шау, как в дальней зоне работал я устами того, кто меня не видел. Мы все стали друг в друге, цепью, и в этом было то, чего враг не понимал и не мог понять своей войной, обращённой на людей: что убить человека — не значит убить цепь, и что земля, держащаяся цепями, а не людьми, бессмертна, пока есть кому брать переданное и передавать дальше.
Я внёс Кана в казну щепотью пороха, как уже сказал, и носил его с прочими; но настоящей его могилой была не та щепоть, а каждый заряд, отлитый после него по его науке, и каждое «не спеши», сказанное его выучкой над чужой сталью. Богатые ставят камни с именами. У нас имена не ставили — ставили цепи, и цепь была вернее камня, потому что камень сровняет отвал, а цепь не сровняешь, она в людях, в руках, в безымянном «не спеши». Кан жил в этой цепи, и Шау, и все мастера той земли, и я знал, что и сам буду в ней жить, когда меня не станет, — не именем, имя сотрётся, как стирался во мне Сергей, а уроком, ставшим ничьим и оттого вечным.
Глава 4 «Цена урока»
Первого своего ученика я похоронил не в бою.
Его звали Кыонг, он был из тех восемнадцати живых, что ушли с уроком в руках, и урок свой он выучил хорошо — слишком хорошо, как выучивают те, кому наука легла на старую злость. У него режим увёл в стратегическую деревню всю семью, и он пришёл ко мне не за ремеслом, а за местью, и я это в нём разглядел в первый же час и держал на коротком поводке, сколько мог. Я выпустил его, когда поверил, что он умеет не только убивать, но и возвращаться. Я ошибся в нём ровно на одну меру нетерпения.
Мне принесли это известие к вечеру, через две зоны, цепочкой шёпота. Кыонг заложил фугас под мост на их дороге снабжения — заложил чисто, по моей науке, у самой опоры, где балка просядет и потянет за собой пролёт. И ушёл бы чисто. Но мост был не его, а соседнего хутора заботой, и сосед знал про другой фугас, поставленный неделей раньше и не сработавший, и эти два заряда легли в земле в трёх шагах один от другого, и ни один из двух не знал про другого, потому что нить между ними никто не свёл. Кыонг наступил на чужой невзорвавшийся, отходя от своего. Его не стало мгновенно, и это была единственная милость в той истории.