Я держал людей голосом против страха — но против этого голос был бессилен. Страх держишь словом, потому что страх ещё слушает; а этого человек уже не слушал, он ушёл туда, откуда не зовут словом. Тётушка Сау сказала, что таких она видела, что это бывает от грома чаще, чем от раны, и что лечить это нечем, можно только не трогать и ждать, отойдёт или нет. Он не отошёл вполне. Он остался жить, и тело его делало, что велят, но того бойца, что был до третьего грома, не стало — остался тихий, пустоватый человек, что вздрагивал от всякого удара и глядел в одну точку, и я отвёл его в тыл, к нестрашной работе, как отводил слабых, потому что воевать он больше не мог, гром выжег в нём воина.
Я внёс его в ту часть памяти, где держал не мёртвых, а вот таких — живых, но надломленных, у кого война взяла не жизнь, а что-то в жизни, и кого нельзя ни оплакать, как мёртвых, ни вернуть, как живых. Их в той войне было больше, чем говорили, — гром с неба плодил их щедрее, чем плодил убитых, потому что убитого хоронят и помнят, а надломленного не хоронят, он ходит среди живых тенью себя, и его не считают в потерях, а он потеря, и тяжёлая. Я понял на нём, что у моей науки держать людей есть граница: я могу держать против страха, против усталости, против отчаяния — а против того, что выскабливает в человеке гром, я бессилен, как бессильна тётушка Сау против живота, и остаётся только не трогать и ждать, отойдёт или нет.
И ещё я понял на нём, отчего эта земля всё же не сдаётся под громом, хоть гром и ломает. Потому что на одного сломленного приходится десять выстоявших, и выстоявшие не бросают сломленного, а уводят в тыл, к нестрашной работе, и кормят, и берегут, как берегут раненого, потому что он свой и заплатил собой не меньше раненого. Враг, я думаю, считал, что гром сломит нас всех, — и удивлялся, что не ломит. А не ломил он оттого, что мы не бросали сломленных, и оттого, что выстоявших было больше, и оттого, что за громом, как ни страшен он, стояла своя земля, а под своей землёй, на своей глубине, человек выносит то, чего не вынес бы на чужой. Гром ломал одного из десяти. Девять держались — друг другом, землёй и тем тихим голосом, что я не уставал вести в темноте, покуда хватало голоса.
Глава 32 «Бульдозеры»
Они пришли на третий день после грома — когда осела пыль и их разведка убедилась, что в перепаханной земле не осталось ничего, что могло бы выстрелить им в борт.
Я смотрел на них из последней верхней днёвки, какую ещё держал на этом краю, — скоро не стало и её. Это были не те бульдозеры, что ровняли Анфук. Эти были злее, умнее: с особым широким ножом впереди, посаженным низко, чтобы не толкать дерево, а срезать его под корень, заподлицо с землёй, вместе с пнём. Они шли уступом, по нескольку разом, и за ними оставалась голая, гладкая, выскобленная докрасна полоса, на которой не торчало ничего — ни пня, ни куста, ни бамбукового корня, ничего, за чем мог бы укрыться человек или начаться лаз. Они не воевали. Они брили землю. И брили её начисто, до глины, методично, квадрат за квадратом, не пропуская ни пяди.