Я отпустил его не из милости и не только из расчёта, о котором сказал. Я отпустил его ещё и потому, что убить его значило бы убить единственного, кто понимал эту войну так, как понимал я, — единственного, с кем я мог бы, в другой жизни, на другом краю земли, сидеть за одним столом и говорить о ремесле, а не резать друг друга в темноте. Мы были два мастера, которых свела и развела одна война, и которых начальство слушало через раз, предпочитая силу уменью. Убить его было бы как сжечь книгу, которую один ты и умеешь читать. Я не сжёг. Я оставил его жить и знать, что под землёй он мне не ровня, и что правота его не спасёт его полковничью войну, и что мы с ним ещё встретимся, потому что счёт открыт, — и в этом «встретимся» было не обещание мести, а почти обещание продолжить разговор, который мы вели ножами и спичками за неимением иного языка.
А наверху меня ждал Шау — мёртвый, досидевший с пулей в груди до конца на посту, который сам же и вырыл, удержав горло, пока уходили последние. И когда я нашёл его в темноте на ощупь и понял, отчего он не встал мне навстречу, всё то, что прошло между мной и Тёрнером, отошло, сделалось малым перед этим. Тёрнер был мне ровня и враг; Шау был мне учитель и отец, какого у Тхая не было, а у Сергея, кажется, и не бывало. Я держал его остывающую беспалую руку, ту, которой он рыл первые лазы этой земли, когда меня, нынешнего, и на свете не было, и не было во мне ни слов, ни слёз — слёз я так и не выучился, — была только та огромная тишина, что встаёт в человеке, когда уходит тот, на ком он стоял, сам того не зная.
Я вынул у него изо рта бетель, по обычаю, и закрыл глаза, и взял в казну щепоть красной глины с его ладони, потому что вещи у Шау не было, вся его вещь была эта земля. И, сидя над ним в темноте умирающей зоны, я вспомнил то, что он сказал мне на дамбе, когда мы считали огни базы: «Учи их, мальчик, будто завтра тебя не будет. Тогда и послезавтра кто-то будет вместо тебя». Он учил меня так же — будто завтра его не будет, — и вот его не стало, а наука его осталась во мне и в земле, им рытой, и я был тем «послезавтра», тем, кто остался вместо него. Старик ушёл, как уходят правильно: не оборвавшись, а передав. Я принял переданное. И в этом было моё прощание с ним, без слёз и без слов, — принять и нести дальше то, что он держал, как он принял и нёс то, что держали до него те, кто рыл против французов и лёг в эту же землю. Мы все в той земле были звеньями, и Шау, уходя, передал мне своё звено, и я его взял, и понёс, и несу.
Глава 36 «Семя уходит»