И ещё я понял, уча молчанию, что строю этим не только стойкость против застенка — я строю самый народ, ту его связь, на которой он держится. Народ, где каждый верит, что свои не предадут и что молчание бережёт ближнего, — этот народ не выскоблить ни лагерем, ни листовкой, потому что он держится изнутри, верой друг в друга. А народ, где каждый сам за себя и не верит соседу, — этот рассыплется от первой листовки, каждый побежит спасаться поодиночке. Я учил молчанию — а строил доверие, связь, народ; и это было то же, что строил старик-учитель грамотой, и Май шёпотом против громкоговорителя, и тётушка Сау, не бросая сломленных. Мы все строили одно — то, что держит народ изнутри и чего не берёт каток, — и моя наука молчания была лишь одной из стен этого строения, а не отдельным ремеслом убивать или беречься. Я понял это не сразу, а поняв, стал учить молчанию иначе — не как приёму, а как верности, и верность эта держала там, где приёмы сдавали.
Глава 20 «Ловушки»
Землю свою мы вооружали так же прилежно, как себя, и оружие земли было древнее, тише и страшнее всякого ствола, потому что стреляет солдат, а земля бьёт сама, без промаха и без жалости, тем, кто ступил не туда.
Ловушки в той войне были не выдумкой и не дикостью, как писали потом в их книгах, — они были ремеслом, и ремеслом высоким, требующим расчёта, терпения и знания врага вернее, чем требует его засада. Мы ставили их там, где враг пойдёт наверняка, — а чтобы знать, где он пойдёт наверняка, надо думать его головой, как я приучал думать вражьей головой в школе. Он пойдёт по сухому, обходя мокрое. Он пойдёт по тропе, а не по бурелому. Он, заслышав выстрел, бросится в укрытие — вот в это, ближнее, само напрашивающееся, потому что человек под огнём ныряет в первое, что обещает прикрыть. И в это первое, само напрашивающееся, мы и клали земле зубы.
Зубы были разные, и каждый — на свой случай. Колья из заострённого, обожжённого для крепости бамбука, поставленные в яму под дёрном так, что весят шаг человека до последнего мига; они не убивали сразу — они калечили, а калечащая ловушка в бою хуже убивающей, потому что убитого бросают, а калеку несут, и на одного посаженного на кол врага отвлекаются трое, и колонна встаёт, и весь её ход ломается об один заострённый бамбук. Доски с шипами, что захлопываются, когда нога раздвинет неприметную рамку. Тяжёлая колода с шипами, подвешенная и спущенная с дерева на бечеве, привязанной к тропе, — качнёт того, кто заденет. Стрелы, спущенные согнутым бамбуком. И самое тихое — гадюка, привязанная в норе или в связке, куда полезет рука солдата, шарящего тайник; смерть, которой солдат боялся, кажется, больше пули, потому что пуля — это война, а змея в темноте — это уже не война, это что-то из снов, из того древнего ужаса, что живёт в человеке прежде всякой войны.