Но Тоан не вышел. Ни он, ни те двое. Корень-ход, что вёл под сердце, был стар и узок, а Тёрнер после прежних наших поджогов караулил уже и снизу, бурил, лил бетон, ставил секреты в найденных пустотах; и Тоан, подведя заряд, не сумел уйти тем же ходом — то ли его обвалило своим же взрывом, то ли его взяли их крысы на отходе, в темноте, под землёй, где он был хорош, но где они теперь были готовы. Я не дорылся до него и не нашёл тела — он остался там, под их сердцем, в ходу, который сам же и обрушил своим ударом, и могилы ему стала вся их база, как Шау — его горло, как многим в той войне — сама земля, в которой они легли, делая дело.
Я носил его смерть тяжелее иных, потому что в ней была моя вина, которую я знал заранее и не сумел отвести. Я выковал клинок острее, чем отточил ему совесть и терпение; я не выбил из него веру в свой заговор; я держал его при себе тревожной живой строкой, зная, что однажды он уйдёт под их сердце спросясь или не спросясь, — и он ушёл не спросясь, в час, когда я не мог уследить, и сделал то, к чему я его не готовил: разменял себя на удар, громкий, но не сберёгший его. Я учил: мне не нужны мёртвые герои, мне нужны живые, что сделают дело и вернутся. Тоан стал мёртвым героем — ровно тем, кого я гнал из школы первыми, — и стал им оттого, что я не доучил его быть живым. В казну я внёс его не вещью — вещи не осталось, всё ушло под их сердце вместе с ним, — а тем правилом, что горше многих: клинок без отточенной совести и без выбитой веры в заговор рано или поздно сам найдёт себе гибель, и вина за это на том, кто ковал клинок, не доточив. Я ковал. Я не доточил. И заплатил за это Тоаном, как за Кыонга, как за Куана, — своими же, выученными мной и не доведёнными до ума.
Глава 35 «Дуэль под катком»
Они полезли в землю в ту самую ночь, когда отвал наверху запечатал предпоследний наш выход и оставил нам один — тот, о котором они не знали, и тот, через который должны были уйти последние.
Я ждал этого. Полковнику хватило бы и запечатанных нор — закопал и доложил. Но в землю всё равно полезли, малой группой, лёгкой, без касок, с фонарями и револьверами, и я понял прежде, чем увидел: это не полковника люди. Это его. Тёрнер пришёл доделать то, чего не доделает никакой отвал, — убедиться своими руками, что призрака больше нет. Он не верил отвалу. Он верил только тому, что увидит сам, в темноте, на длину ножа. В этом мы были одной породы до конца.
Уходить последним выходом надо было сейчас — пока они ещё спускались, пока не нащупали наш единственный лаз наверх. Но кто-то должен был держать горло верхнего колена, пока раненые и старики протискиваются к выходу, иначе крысы вышли бы им в спину на полпути и положили бы всех в тесноте, где не развернуться. Держать вызвался Шау.