Глава 16 «Перебежчик»
Я ходил за ним глазами сети три недели, как велел сам себе и связному: не трогать, только смотреть и считать. И за три недели я выучил Куана нового так же, как когда-то учил Куана прежнего.
Он водил их по ночам. Днём патрули режима и крысы шарили поверху, грубо, шумно; ночью же, когда серьёзная работа, выходила малая группа — две-три крысы, лёгкие, без касок, с фонарями и револьверами, и впереди он, головной, читающий нашу землю нашими же глазами. Они лезли не наугад теперь — он вёл их к устьям, которые помнил, и к тем, о которых догадывался по моей же науке, потому что думал он, как научил его думать я. Он стал для них ключом к запертой двери. И ключ этот ходил по нашей земле, и каждую ночь, что он по ней ходил, кто-то из моих не возвращался.
Тёрнера за этими группами я не видел ни разу. Он не лез больше сам — он берёг себя для другого, я это чувствовал, как чувствуют замысел равного. Он пустил вперёд Куана, как я пускал вперёд своих, и сидел за рекой, и считал нашими потерями, и ждал. Куан был его рукой. Закрыть счёт по Тёрнеру я пока не мог — он был далеко и осторожен. Но рука его ходила по моей земле. С руки я и начну.
* * *
Я сделал то же, что он делал в ночь духоты, когда пришёл за мной сам: впустил группу в землю и дал ей втянуться. Я выбрал колено, которое знал на ощупь до последнего поворота и которого Куан знать не мог — мы прорыли его уже после того, как его увезли, — и завёл их туда чужими крысиными повадками: оставил приманку, ложный схрон с тусклым огоньком в глубине, на какой идут, как идут на свет. Они пошли. Куан вёл. Я лежал в стрелковом лазе под полом развилки — узком, на одного, прорытом как раз под такой случай, — и пропустил мимо себя сперва его, потом двух крыс за ним, в темноту, к ложному огоньку.
А потом я тронул бечеву.
Земля встала между Куаном и теми двумя — заранее подрубленный свод, обрушенный одним рывком, отрезал головного от хвоста, как нож отрезает ломоть. Двух крыс, оставшихся по ту сторону завала, приняли мои — там их ждали, в темноте, на длину ножа. А Куан остался по эту. Один. Со мной. В чёрном коротком колене, где он не знал ни одного поворота, а я знал все.
Его фонарь метнулся на грохот завала — и я ушёл из света, влево, на четвереньках, как уходил всегда. Луч бил в пустую глину. Я слышал его дыхание — частое, рваное; так дышит не крыса, привычная к норе, а тот, кто под землёй чужой, хоть и научен. Он был мой ученик. Он держался хорошо. Но я учил его лучше, чем он успел выучиться, и темнота была моя.
Я взял его сзади, снизу, за горло — тем самым хватом, которым брал крыс и которым когда-то на отработках в другой жизни вязал учеников. Без ножа. Я не хотел ножом. Я выбил у него фонарь, и завёл руку ему под подбородок, и держал — не дорезая, держал, — и сказал ему в ухо тихо, по-вьетнамски, на том языке, которому когда-то учил его шёпотом у проволоки: