Может, оттого я и не боялся уже смерти к концу той поры. Чего бояться тому, кто себя пережил, ещё живой? Школа учит без меня; сеть вяжет без меня; призрак Кути живёт в молве без меня; Бо растёт без меня; даже наука моя пересевает себя через руки, меня не знавшие. Меня уже почти не было — в смысле нужности, — и то, что останется от меня физически, было уже не так важно, как то, что я раздал и что живёт. Я был как родник, что отдал свою воду реке: родник пересохнет — река течёт. Я тёк уже в реке, во всём, что раздал, и пересохни я завтра — река бы и не заметила. В этом, я понял на пути по дальним зонам, и есть бессмертие, доступное человеку: не остаться, а раздаться так, чтоб розданное текло дальше без тебя.
Глава 37 «Их победа»
Свою победу они объявили в конце сухого сезона, и объявили громко, потому что добывали её долго и дорого и хотели, чтобы её услышали и за рекой, и за океаном.
Сеть принесла это с обрывками их же газет и со слов тех, кто работал у них в лагерях. Железный треугольник зачищен, говорили они. Гнездо вырезано. Столько-то нор уничтожено, столько-то тонн риса вывезено, столько-то деревень переселено в безопасные места, столько-то противника убито и сдалось. Цифры были большие и по большей части честные — они и вправду выскоблили клин, и запечатали норы, и увезли деревни, и убили немало, и приняли немало вышедших с поднятыми руками. На их картах красное стало белым. Полковник получил свой белый квадрат и, надо думать, своё повышение, и доклад его ушёл наверх, и наверху остались довольны, потому что наверху видели только карту, а на карте всё было чисто.
А потом они сделали то, что и должны были сделать, то, что я знал ремеслом ещё прежде, чем оно случилось: собрали каток в кулак и увели его. Иначе было нельзя. Каток, чтобы катиться, должен быть собран; собранный, он не может лежать ковром по всему клину; а держать выскобленную землю по всей площади не хватало даже их бездонной силы. Дивизии, что прошли треугольник, нужны были в другом месте — война была большая и звала их на новые квадраты. И они снялись и ушли, оставив за собой выскобленную, запечатанную, объявленную мёртвой землю и горсть гарнизонов по краям, чтобы держать дороги.
База осталась. Тот город из проволоки и бетона за рекой никуда не делся — он был построен навсегда, и в нём по-прежнему светились прожекторы, и гудели генераторы, и стояли под навесами вертушки. И в этом городе остался человек со шрамом на подбородке и моей латунью, теперь снова моей, в кармане. Тёрнер не ушёл с дивизиями. Тёрнер знал то, чего не знал полковник и чего не знали наверху, читая чистую карту. Он знал, что белый квадрат — это краска, а не земля. Он спускался под эту землю сам, при свете одной спички видел, что она пуста не оттого, что мертва, а оттого, что её опустошили нарочно, до срока. Он один из всех их понимал, что они объявили победой уход катка по пустому полю.