Гром бил по той земле не раз — клал ковёр за ковром, с перерывами в дни, и каждый раз сходилась где-нибудь над живыми земля, и каждый раз мы рыли, и каждый раз успевали не всех. К третьему разу люди мои были на той грани, за которой человек ломается уже не от страха, а от усталости и от того, что слишком много раз рыл к мёртвым. Я держал их, как держал под громом, голосом и делом, не давая остановиться, потому что остановившийся в такой работе проваливается в то, что нарыл, и не встаёт. И сам держался тем же — делом, не давая себе остановиться и подумать, потому что стоило остановиться, и на меня наваливались все, к кому не успел, разом, и я знал, что этого наваливания нельзя допустить, пока идёт гром, — после, когда схлынет, тогда можно, а пока рой и держи.
Я понял в те дни про гром с неба то, чего не знал, пока знал войну со стола, из той жизни. Со стола гром с неба — это линии на карте, квадраты, тоннаж, доклад об эффективности. Из-под земли это — стук, что то оживает, то смолкает, и руки, ободранные о глину, и лица спокойные, не дождавшиеся минуты, и семеро живых в пробитой дыре. Я когда-то, в той жизни, может быть, и сам чертил такие квадраты, мерил такой тоннаж, докладывал о такой эффективности. Теперь я рыл к погребённым этим тоннажем и понимал, что между столом и землёй лежит вся правда войны, и что те, кто на столе, её не знают и знать не хотят, потому что, узнав, не смогли бы чертить квадраты. Может, оттого Сергей во мне и умолкал окончательно в те дни под громом: Сергей умел чертить квадраты, а тут нужен был тот, кто роет к погребённым, и Тхай рыл, не помня уже, что когда-то умел чертить.
Глава 34 «Крысы в мертвой земле»
Когда гром отгремел и пришли бульдозеры брить землю, под бритую, умирающую землю полезли крысы — и это был не прежний их лаз в живую зону, а нечто иное, охота в склепе, и страшнее всего в ней было то, что охотились теперь они, а добычей были мы.
Прежде хозяином темноты был я. Я знал каждый поворот, у меня была вся паутина в голове, я водил их за нос по своей земле, живой, дышащей, полной ходов и выходов. Теперь земля умирала сверху вниз: бульдозеры срезали приметы, запечатывали устья, отрезали выходы один за другим, и моя паутина, моя сила, рвалась с каждым запечатанным лазом, и то, что было моим домом, становилось ловушкой — для меня же. А крысы лезли в эту умирающую землю с той стороны, где ещё были входы, лезли многими, упорно, по приказу Тёрнера добить то, что не добил отвал, и среди них лез Хорёк, и в мёртвой, рвущейся земле он был мне ровней больше, чем когда-либо, потому что земля больше не была за меня — она умирала, общая, и нам обоим в ней было одинаково черно.