Глава 29 «Уходят первыми»
Отдать землю на словах, на совете, в нижней камере — одно; отдавать её на деле, своими руками, день за днём, провожая в темноту тех, кто уходит, и оставляя тех, кто не может, — совсем другое, и я узнал эту разницу в те недели до катка так, как не узнавал ничего прежде.
Уходить начали не бойцы — бойцы уходят последними. Уходить начали первыми те, без кого землю не отстроить, когда каток схлынет: мастера, лекари, учителя, те, в чьих руках и головах жило ремесло. Дядюшку Кана с его мастерской я отправил одним из первых — разобрали, что могли унести, остальное закопали в схронах, и старик ушёл в дальнюю зону ставить мастерскую заново, ворча, что на новом месте всё не то, и унося в прокуренной голове тридцать лет науки, которой каток не достанет. Тётушку Сау с госпиталем — следом, с лежачими, кого можно было нести, по сети, ночами, медленно, и каждого лежачего несли на руках по очереди, и это было тяжелее всякого боя, потому что в бою несёшь оружие, а тут несли беспомощных, и уронить было нельзя.
Зерно школы — выученных, способных учить, — Май разводила по дальним зонам поштучно и малыми группами, по тем нитям, что вила весь год; и я смотрел, как уходят те, кого я учил, кого знал по именам, как они оборачиваются на пороге земли и я киваю им — иди, не оглядывайся, — и каждый уносил с собой кусок того, что я знаю, в сто разных мест, чтоб выскоблить было нельзя. Хунга я отправил со своими в самую дальнюю зону, поставил над целым кустом будущей сети — он перерос ученика, ему пора было водить самому, вдали от меня; и прощание наше было коротким, как все наши прощания, я только сказал ему то, что говорил себе: учи так, чтоб выживали, война длинная. Он кивнул моими же словами и ушёл, и я знал, что больше, может, и не свидимся, и не стал длить.
* * *
А было и то, что уйти не могло, и над этим я бился тяжелее всего.
Земля. Норы. Четыре яруса, рытые двадцать лет, водяные затворы, воздушные карманы, мастерские камеры, госпитальные лежанки в глине — всё это унести было нельзя, всё это оставалось катку. Я ходил по этой земле в последние недели, как ходят по дому, который завтра сожгут: трогал своды, что мы рыли с Шау, узкие места, где сам протискивался сотни раз, ту нижнюю камеру, где собирал совет, тот воздушный карман, где сидел, слушая землю перед громом. Всё это я отдавал. И отдавал не врагу даже — отдавал в жертву, как отдают часть, чтобы спасти целое; и хоть я знал, что прав, и знал, что Шау прав, и знал, что земля дождётся, — рука, привыкшая держать, разжималась туго, и я понимал старого пришлого командира, что не подал мне руки на совете: лечь было легче, чем разжать.