Я попробовал вспомнить своё лицо — то, прежнее, Сергеево. И не вспомнил. Я помнил, что оно было, что в нём были шрамы, которых нет на этом, Тхаевом, лице, что я брился, что смотрел в зеркало, — но самого лица, черт его, не было, как стёрли. Зато Тхаево лицо я знал теперь изнутри так, как знают своё: знал, как оно морщится, как улыбается редко и криво, как сидит на нём усталость. Я был Тхай для всех снаружи уже год — а теперь становился Тхаем и изнутри, и зеркала, чтоб проверить, у меня не было, да и не нужно было: я и так знал, что в зеркале увидел бы его, не себя, и что «себя» у меня, должно быть, уже и нет, остался только он.
Я не стал бороться с этим. Бороться было не с чем и незачем. Чужая память не вытесняла меня силой — она прорастала в пустоту, которую я освобождал сам, и пустоты этой делалось всё больше, а её, Тхаевой жизни, всё гуще. Я терял Сергея с одного конца и набирал Тхая с другого, и однажды, я знал, концы сойдутся, шов зарастёт, и проснётся человек, который и не вспомнит, что был кем-то ещё, — будет помнить только мать у жёрнова, сестрёнку на меже, красную глину да эту войну. И этот человек будет цельным, без трещины, по которой я ходил весь год, и, может, ему будет легче, чем мне, потому что цельному всегда легче расколотого.
Одно я делал, пока ещё мог, — торопился отдать то, что во мне оставалось от той жизни, прежде чем оно утечёт совсем. Я выкладывал в школу, в мастерскую, в землю всё, что помнил из той выучки: приёмы, расчёты, хитрости, которых здешняя война дошла бы и сама, да годами и кровью. Я был как человек, у которого в руке тает лёд в жару, — и поил им тех, кто рядом, чтоб не утекло впустую. Пусть лучше моё знание осядет в чужих умелых руках и переживёт меня, чем истает вместе с Сергеем, не оставив следа. Я раздавал себя, как раздавал ремесло, — без остатка, спеша, потому что чувствовал, как мелеет источник. И в этом раздавании было моё единственное бессмертие: Сергей уходил, но то, что он знал, оставалось в руках Тхаевых земляков, и работало, и спасало, и убивало врага, и после того как самого Сергея во мне не станет вовсе.
Глава 15 «Земля глубже»
Мы рыли вниз весь тот месяц, что нам ещё дали, — рыли так, как роют не нору, а ковчег.
Шау вёл эту работу, и я впервые видел старика во всей его силе — не той, что в руках, рук у него было полторы, а той, что в голове, набитой землёй трёх войн. Он показал мне, как уходят на четвёртый ярус: не прямой шахтой, по которой ударная волна сверху пройдёт до самого дна, как по стволу, а уступами и коленами, с поворотом на каждом сходе, чтобы взрыв, влетев, разбился об угол и истратил себя в глине, не дойдя до людей. Он показал, как ставят водяные затворы — колено, нарочно опущенное ниже уровня, в котором всегда стоит вода, чтобы газ и дым не прошли вниз, а захлебнулись в нём; как разводят ярусы по высоте так, чтобы провал верхнего не похоронил нижний; как оставляют в глубине воздушные карманы и тайные продухи, выведенные далеко в сторону, под куст, под термитник, под воду канала, — чтобы дышать, когда наверху всё горит.