Глава 7 «Кровь под землей»
Большой подземный бой не похож ни на что наверху, и тот, кто не лежал в нём, не поймёт по рассказу, а кто лежал — тому рассказа не надо.
Они полезли разом, многими группами, в несколько устьев — Тёрнер собрал и бросил в нашу землю всё, что выучил за зиму, чтобы задавить нас не уменьем, а числом и упорством, как давил поверху каток. Это был не налёт и не разведка. Это была попытка пройти зону насквозь под землёй, выжигая колено за коленом, и длилась она трое суток без передышки, и трое суток мы жили и умирали в темноте, не видя ни разу солнца, потеряв счёт дням и ночам, потому что под землёй нет ни дня, ни ночи, а есть только огонёк коптилки, дыхание соседа да то, что лезет на тебя из черноты.
Они шли по моей науке, обращённой против меня. Гасили свет, ползли на слух, щупали свод прутом, тянули за собой бечеву, заливали повороты дымом и жгучим, от чего слезились глаза и рвало лёгкие, и совали в наши затворы заряды, рвавшие свод. Мы отвечали тем же и худшим. Мы пускали по ходам воду, поднимая её из затворов, и топили тех, кто завяз в тесном колене. Мы захлопывали за ними ложные тупики обрушенным сводом и оставляли их в глине наедине с собственным фонарём, пока не догорит. Мы били их снизу, из стрелковых лазов, и сверху, из потайных бойниц в своде, о которых они не знали, и в упор, на длину ножа, в той черноте, где промах стоит жизни, а попадание не приносит радости, потому что в следующий миг на тебя лезет следующий.
Я не спал трое суток. Командир в таком бою не спит — он держит в голове всю землю разом, всю паутину ходов, кто где, что обрушено, что затоплено, откуда ещё может прорваться, — держит, как держал я когда-то в другой жизни карту чужого укреплённого района, только теперь картой была живая земля у меня под рукой и над головой, и всякая ошибка в этой карте оплачивалась не выговором, а чьей-то жизнью. Я ходил по ярусам на четвереньках и ползком, от схватки к схватке, латая прорывы собой и теми, кого успевал подвести, и под конец третьих суток уже плохо понимал, где кончаюсь я и начинается земля, — так срослись мы с ней за эти дни в одно тёмное, дышащее, истекающее кровью тело.
* * *
На вторые сутки мне пришлось выпустить Тоана.
Я держал его в тылу, при школе, как держал всегда, но к исходу вторых суток держать стало нечем — прорыв шёл в восточном ярусе, людей там выбили, и затыкать дыру было некем, кроме тех, кого я берёг. Я послал Тоана туда — не геройствовать, а держать узкое колено, где один умелый стоит десятка, потому что в тесноте десятку негде развернуться. Я послал его и пошёл с ним сам, потому что не мог послать его одного на тот срок, которого так боялся.