Я внёс их всех в казну заранее, ещё живыми, прощаясь, — и это было против моего правила, я вносил только мёртвых, — но тут внёс живых, потому что знал: завтра внести будет уже не из чего и некогда, завтра каток, и я уйду, не узнав даже, как и когда они легли. И они легли, все, кого я оставил в заслоне, — Кхоа на бульдозере, рыбак на своей реке, прочие на своих постах, — и легли не зря, потому что уход удался, и зерно ушло, и я с живыми вышел из-под катка по их мёртвым сваям. Я поминаю их вместе с павшими в бою, хоть легли они не в бою, а в заслоне, что тяжелее боя, потому что в бою есть надежда выжить, а в заслоне уходящим её нет, есть только работа — задержать и лечь. Они сделали эту работу. Я сделал свою — ушёл и сберёг. И вместе наши две работы спасли то, ради чего стоило и уходить, и ложиться: семя народа, ушедшее из-под катка по мёртвым сваям тех, кто остаться решил сам.
Глава 30 «Деревню увозят»
Каток начал не с нор и не с нас. Он начал с людей — с большой деревни у реки, которую звали Анфук и которая кормила сеть рисом и сыновьями дольше, чем я жил на этой земле обеими своими жизнями.
Я смотрел на это с дальней межи, из хорошей, глубокой днёвки, откуда видно было всё, а меня — никому, и смотрел оттого, что командир должен видеть и считать даже то, чего не может остановить, — особенно то, чего не может остановить. На рассвете над Анфуком повисли вертушки, много, кольцом, и высыпали солдат по всему окоёму разом, замкнув деревню в живое кольцо прежде, чем в ней успели проснуться. Уйти было некому и некуда. А потом с неба, с кружащей машины, заговорил голос — по-вьетнамски, гладко, заученно, громче всякого человеческого голоса, так что его слышала вся деревня и слышал я за километр: всем выйти. Взять, что можно унести в руках. Деревня переселяется. Кто останется — будет считаться врагом.
И деревня вышла. Я смотрел, как она выходит, — вся, от столетних стариков до грудных, — выходит на дамбу длинной серой вереницей, неся на коромыслах и за спинами то немногое, что человек хватает, когда ему дают на сборы четверть часа: узел тряпья, котёл, клетку с курами, поросёнка под мышкой, свёрнутую циновку, на которой родился и думал умереть. Их строили в колонны. Мужчин годных отделяли в сторону, к проволоке, на фильтрацию — ту самую, с которой Куан когда-то вернулся не Куаном. Женщин, детей, стариков сгоняли к реке, где уже ждали баржи, плоские, ржавые, и грузили на баржи, как грузят скот, и баржи отваливали вниз по течению, к лагерю, который они построили для таких, обнеся его той же проволокой, какой обносили нас.