И всё же я не перестал раздавать ремесло. Это важно сказать, потому что иной на моём месте, обжёгшись изменой, сжал бы силу обратно в кулак, в одну руку, под себя. Я не сжал. Я рассудил, что измена части — цена меньшая, чем гибель всего вместе с одной рукой; что лучше школа в сто рук, из которых десять предадут, чем ремесло в одной руке, которую перехватят и тем кончат всё. Десять предавших я закрою или переживу. А одну руку, будь она хоть моя, перехватят — и война кончится с нею. Я выбрал размах с его изменой, а не кулак с его хрупкостью, и выбор этот подтвердился, когда пришёл каток: одну руку он бы выкопал, а сто, рассеянных, не выкопал, даже с теми десятью, что вели его по нашей земле. Цена размаха горька, но цена кулака — смертельна, и я платил горькую, чтоб не платить смертельную.
Глава 27 «Большое железо»
Большое стало видно за неделю до того, как оно пришло, — его нельзя было спрятать, такое большое, и они, я думаю, и не прятали: пусть видят, пусть боятся, страх гонит крысу из норы вернее собаки.
Сеть несла со всех концов одно. К реке стягивали железо — не ротами и не батальонами, как прежде, а так, что связные сбивались со счёта и говорили просто: «много, как никогда». Сапёры наводили мосты — крепкие, под танк, не под грузовик. На расчищенных плешах за рекой садились вертушки, и не было им числа, и среди обычных стрекоз стояли тяжёлые, двухвинтовые, поднимающие пушку на весу. Подвозили бочки горючего рядами в полгектара. И, страшнее всего, подтягивали то, чего здесь не видали прежде, — приземистые, бронированные, с широким отвалом впереди вместо ковша: машины, чьё дело было не воевать, а скоблить. Бульдозеры с бронёй. Я смотрел на них в бинокль с дальней межи и узнавал по тому холодному знанию, что ещё не до конца утекло: вот этим они и выскоблят клин до глины. Не пушкой. Отвалом.
Я свёл всё, что несла сеть, в одну картину, как сводил всегда, и картина вышла та самая, о которой меня предупредил старший из людей округа в каучуковой роще. Это была не облава. Это был каток. Они собирали силу, какой хватило бы на небольшую войну, и собирали её против одного клина красной глины меж двух рек, против Железного треугольника, — чтобы пройти его весь, разом, со всех сторон, выскоблить деревни, срезать лес, выжечь рис, увезти людей и срыть землю так глубоко, чтобы в ней не осталось ни нор, ни тех, кто умеет в них жить. Полковник добывал свой белый квадрат. И добывал его единственным способом, каким такие добывают белые квадраты.
* * *
Знание моё, утекающее по капле, в эти дни вдруг отдало мне последнее, что хранило про такое, — отдало не цифрой и не пророчеством, а пониманием породы происходящего, и я ухватил это понимание обеими руками, потому что оно было важнее любой подсказки.