Мы ушли той же ночью, и всю дорогу назад я нёс в глазах ту реку стали и ту его фигуру спиной к ней. Я шёл и складывал в голове не оборону — оборонять было нечего и нечем, — а уход: что снять, кого увести, по каким нитям, в какие зоны, и сколько дней мне на это даст та река, что текла на наш берег без конца. Дней было мало. Реке стали оставалось дотечь и развернуться, и тогда каток пойдёт, и всё, что не успею снять, ляжет под отвал. Я торопился жить тем решением, которое принял раньше, чем созвал совет, потому что увиденное у переправы не оставило места ни для какого другого. Лечь нельзя. Удержать нельзя. Остаётся успеть унести. И я нёс в себе образ Тёрнера, стоящего спиной к своей же силе лицом к нашей тьме, как доказательство, что и он это знает, и что прав в их споре он, а не полковник, и что я докажу его правоту за него, уведя школу из-под катка, который полковник погонит по пустому.
Глава 28 «Совет»
Совет я собрал в самой глубине, в новой нижней камере четвёртого яруса, куда не доставал ни один звук сверху и где можно было говорить вслух то, чего нельзя говорить под открытым небом.
Их сошлось немного — те, на ком держался клин в нашем углу: дядя Шау за землю и за старую гвардию землекопов; Май за сеть; Бай, теперь однорукий, за школу и за молодых; Там за округ и за слово партии; и ещё двое-трое командиров с соседних узлов, пришедших по сети, потому что то, что я собирался сказать, касалось не моего угла одного. Коптилка горела ровно, без сквозняка. Я сказал им всё, что знал и что понял: что идёт каток, какой силы, и что удержать клин нельзя.
А потом я сказал то, ради чего собрал, и в камере стало тихо так, что слышно было, как потрескивает фитиль.
— Я предлагаю не держать клин, — сказал я. — Я предлагаю его отдать. Увести с него всё живое и всё нужное, рассеять по дальним зонам, спрятать зерно так глубоко, чтоб не достал отвал, — и пропустить каток через пустую землю. Не воевать с ним. Пережить его.
Первым поднялся один из пришлых командиров — немолодой, твёрдый, из тех, кто эту землю не отдавал французам и оттого слова «отдать» не выносил телом, не то что умом.
— Бежать, — сказал он. Не спросил — назвал. — Ты предлагаешь бежать. Двадцать лет мы эту землю держим. Под ней наши отцы. А ты говоришь — пусти их, пусть скоблят отцовские кости, мы пока в кустах пересидим. — Он обвёл всех тяжёлым взглядом. — Я лягу здесь, но клин не отдам. И людей подыму лечь со мной. Так делали при французах. Так и надо.
— При французах не было катка, — сказал я ровно. — При французах не скоблили землю отвалом и не клали с неба столько, что осыпается четвёртый ярус. Ты ляжешь здесь — и каток пройдёт по тебе, не заметив. Твоя смерть его не остановит даже на час. Он для того и собран такой, чтоб его нельзя было остановить смертью. Его можно только пережить. — Я смотрел на него без вызова. — Я не зову бежать. Бежит тот, кто бросает. Я зову унести. Это разное. Брошенное — потеряно. Унесённое — спрятано до срока.