Я понял на той директиве ещё одно про себя. В той, прошлой жизни я был из тех, кто такие директивы писал, — сидел ближе к столу, чем к земле, и мерил войну сводкой. Теперь я был из тех, на ком директивы исполняются, и видел их с изнанки, кровавой. И я не мог уже вернуться к тому, прежнему взгляду со стола, как не мог вернуть утекшее будущее: земля переучила меня смотреть на войну снизу, из норы, глазами тех, кем затыкают дыры по приказу к сроку. Может, оттого Сергей во мне и умолкал, что Сергей умел смотреть со стола, а здесь нужен был тот, кто смотрит из норы, и Тхай смотрел из норы лучше. Я переставал быть штабистом и становился землёй. И земля во мне всякую директиву к сроку встречала глухим сопротивлением, как встречает лопату плывун, — поддаваясь по букве и отводя по сути.
Глава 24 «Сирота»
Зунга я не уберёг — спрятал в самое надёжное место на свете и тем убил вернее пули; прядь его жёстких чёрных волос лежала у меня в казне и жгла сильнее прочих. И когда к зоне прибился новый мальчишка, сирота с разорённого хутора, я зарёкся подпускать его близко — и не сумел.
Его звали Бо, ему было лет десять, и он остался один из всей семьи, как остаётся один из многих в той войне, — отца взяли на фильтрацию и не вернули, мать и младших накрыло на поле, и он прибрёл к нам сам, по слуху о призраке, что прячет людей под землёй, прибрёл голодный, молчаливый, с тем взрослым, не детским уже взглядом, какой война делает детям прежде, чем отнимет у них всё остальное. Таких при зоне было много — война плодила сирот щедрее, чем что-либо ещё, — и обычно их пристраивали в тыл, к беженцам, к тётушкам, подальше от боя. Я и Бо хотел пристроить. Но Бо пристраиваться не желал — он ходил за мной, молча, на расстоянии, как ходит приблудный пёс за тем, в ком почуял хозяина, и сколько я его ни гнал в тыл, он возвращался и снова держался поодаль, глядя на меня тем своим взрослым взглядом.
Я понимал, что́ в этом дурного, лучше всякого человека в зоне. Я знал, чем кончается, когда я подпускаю мальчишку близко. Я говорил себе: отдай его тётушке Сау, в госпиталь, к делу, к жизни, подальше от себя, потому что всё, к чему я прикладываю руку, рано или поздно ложится в казну. Я говорил себе это и всё-таки оставил его при себе — сперва на день, потом на неделю, потом перестал гнать. Он носил мне воду, чистил карабин Кьема, выучился разводить тот хитрый бездымный очаг и варить рис лучше иной тётушки, и молчал, и был рядом, и я, сам того не заметив, привык к этому молчаливому присутствию за спиной, как привыкают к тому, чего давно не было, — к тому, что кто-то держится за тебя не по делу войны, а просто так, по живому.