Я раздавал школе и эту науку — что ловушка работает страхом не меньше, чем железом, и что страх копить в враге выгодно, но помнить, что напуганный враг жесток. И учил соразмерять: где сеять страх, а где не надо, чтоб не нажить лишней жестокости там, где живут свои. Лан, что вела учёт зубов, понимала это лучше иных: она ставила ловушки так, чтоб страх от них шёл туда, откуда враг ходит, а не туда, где он после выместит этот страх на хуторе. Тонкая это была наука — воевать страхом и не переплатить за него чужой кровью, — и не всякому давалась, а Лан давалась, потому что в ней совесть была от природы, и она взвешивала цену прежде, чем поставить зуб. Я ценил это в ней выше всякой удали, потому что удалью в той войне владели многие, а вот соразмерять страх и его цену умели единицы, и на этих единицах держалось то, что отличало нашу войну от их катка.
Глава 21 «Госпиталь под землей»
Под землёй у нас была не только война — под землёй у нас была жизнь, вся, какая есть у людей наверху, только загнанная в темноту и оттого ставшая упрямее и дороже всякой жизни на свету.
Был госпиталь — камера пониже и посуше прочих, отнесённая в глубину, с лежанками в два яруса, вырезанными прямо в глине, с коптилками, забранными так, чтобы не чадили в общий воздух, с тётушкой Сау, что правила там, как Шау правил землёй, а дядюшка Кан мастерской. Тётушка Сау не была учёным лекарем — учёных лекарей в той земле было раз-два, и тех держали в округе на вес золота, — она была деревенской знахаркой, которую война переучила резать и шить живое, как переучила кузнеца лить заряды; и руки у неё были такие же спокойные, как у дядюшки Кана над снарядом, потому что и её ремесло не терпело дрожи. Она вынимала осколки при свете коптилки, ножом, прокалённым на том же огне, и шила раны нитью, выдернутой из парашютной стропы, и поила раненых отваром горьких корней, заговаривая боль ровным бормотанием, в котором было больше пользы, чем в ином лекарстве, потому что ровный голос держит человека на грани, я это знал.
Я видел, как она режет без всякого сонного зелья — зелья не было, был кляп из тряпки, чтоб раненый не кричал на всю землю и не выдал нас, да двое держащих за руки и за ноги. Я держал не раз. Я держал парня, которому она вынимала пулю из бедра, и парень грыз тряпку и смотрел на меня, и я говорил ему ровно, не отводя глаз, всякую чепуху, лишь бы звучал спокойный голос, — то самое, чему учили меня и чему я учил в бою, только тут оно служило не бою, а тому, чтоб человек вытерпел железо в живом мясе и не сошёл с ума. Он вытерпел. Многие терпели. Терпение в той земле было разлито во всём, не только в бою, — в самом том, чтобы жить под землёй, в темноте, в сырости, на горьком корне, и не выть, и не выходить наверх, где смерть, и ждать, пока заживёт, чтобы снова в темноту, в работу, в войну.