Я уносил из-под их базы не только то, что мог снять, лёжа под врагом, — я уносил это знание, которое стоило больше всякого склада: что огромная сила, обращённая вовне, слепа к тому, что под ней, и что в этой слепоте — её погибель, рано или поздно. Они могли скоблить землю годами и объявлять победы — а под ними, в земле, жил враг, которого они не видели, потому что смотрели наружу, и враг этот пережил бы их, как пережил французов, потому что был не на земле, а в ней, не снаружи, а внутри. Я лежал под их спящим городом и знал, что переживу его, — не я, человек, человека они достанут, а то, что я под ними, в земле, в народе, в призраке, которого не выкопать из земли, сколько ни стой на ней городом.
Глава 12 «Имя в их сводке»
Своё имя — то, под которым меня знали за рекой, — я впервые прочёл сам, по-английски, в их собственной бумаге.
Бумагу принесли с подбитой вертушки. Её свалили на рисовое поле в дальней зоне из той самой трубы, что когда-то лежала на коленях у Бая, — свалили чужие, не мы, но науку, по которой свалили, разносил по краю я, и оттого добыча была отчасти и моя. С убитого офицера сняли планшет, а в планшете, среди карт с нашими тропами, обведёнными красным, лежала сводка — несколько листов убористой машинописи, которые Там, знавший их грамоту лучше всех в зоне, переводил мне три вечера, водя пальцем по строчкам и хмурясь.
Там было про меня. Не по имени — имени моего они не знали, имени у меня и не было настоящего, — а по делам. «Неустановленный инструктор», писали они. «Предположительно единый источник единообразной тактики». Они заметили то, что заметить было нетрудно тому, кто умеет читать: что в этой зоне и в зонах вокруг проволоку режут одинаково, заряды вяжут одинаково, уходят одинаково, — словно из одной руки. Они свели разрозненные стычки в один почерк и за этим почерком разглядели одну руку. И руку эту искали. «Ghost», стояло в одном месте, где переводчик-вьетнамец, видно, подсказал им наше прозвище и они записали его и по-своему. Призрак. Они завели на призрака дело.
Я слушал Тама и считал — холодно, привычно. Дурно было то, что они поняли главное: бьёт не зона, а школа; не сто рук, а одна голова, размноженная на сто рук. Хорошо было то, что головы они пока не нашли и искали её среди командиров, среди старых кадров с биографией, — а я был безвестный контуженый крестьянский парень Тхай, лишний рот, прибившийся неизвестно откуда, и в их стройной логике для меня не было места. Они искали матёрого. Они не догадывались искать призрака в теле двадцатилетнего, которого его же тётка-соседка помнила сопливым.