И вот тут, глядя на срезанную дамбу и на остановленный Кхоа бульдозер, я понял до самого дна ту правду, что говорил на совете и в которую сам тогда верил скорее умом, чем нутром: землю не удержать, потому что её уже нет. Той земли. Её соскребли. Держать стало нечего — бугорки, кусты, дамба, по которой я ходил, всё это перестало быть, осталась голая рана. И если бы я послушал гордецов и лёг здесь геройски, я лежал бы теперь под этой раной вместе со всем, что знал и умел, и каток прошёл бы по мне, не сбавив хода, как прошёл по Кхоа, только без той пользы, что принёс собой Кхоа. А так — я был жив, и зерно было живо, и где-то в дальних зонах мои выученные учили уже своих. Каток брил пустую землю. Самое дорогое он брить опоздал, потому что я снял его с поля заранее, своей разжатой заранее рукой.
Я стоял — вернее, лежал в укрытии, стоять было нельзя, — и смотрел, как умирает мой мир, сверху вниз, и не мог сделать ничего, только смотреть и уводить уцелевших всё глубже. И в этом бессилии было странное, горькое освобождение. Весь год я держал эту землю, цеплялся за неё, считал её своей вотчиной; теперь её не стало, и держаться было не за что, и оставалось одно — то единственное, что я унёс с собой и что отвал не достал: люди, ремесло, память, зерно. Земля оказалась тем, что можно потерять и взять обратно. А то, что я унёс, — тем, что нельзя ни потерять, ни выскоблить, пока живы те, кто его несёт. Я потерял место. Я сохранил то, что важнее места. И, лёжа в укрытии над срезанной дамбой, я впервые за те страшные недели почувствовал не горе, а холодную уверенность: они выиграли землю и проиграли войну, потому что войну выигрывает не тот, кто взял место, а тот, кто сохранил то, что вернётся на место, когда взявший уйдёт.
Глава 33 «Погребенные»
Гром с неба убивает не только в тот час, когда падает; он убивает потом, медленно, тех, кого засыпал живыми, и эта вторая, тихая его жатва была страшнее первой, потому что первую видишь сразу, а вторую откапываешь.
Когда первая череда ударов откатилась и мы выбрались из глубины, оказалось, что выбрались не все и не отовсюду. Бомбы тяжёлой кладки садятся не ровно — где-то свод выдержал, а где-то, на стыке старого и нового хода, на мелком колене, которого я не успел углубить, земля сошлась, и за этим сошедшимся остались люди. Живые. Мы знали, что живые, потому что слышали — сквозь метры осевшей глины, глухо, как из-под воды, доносился стук: они стучали нам, что живы, и мы стучали в ответ, что идём, и начиналась гонка, которую не всегда выигрываешь, — гонка с воздухом, которого за завалом мало, и с водой, которая в мокрую пору прибывает, и с самой землёй, что не любит, когда её разрывают там, где она только что сошлась.