Я представлял себе его жизнь в том светящемся городе за рекой — не из жалости, из понимания. Он спал на нашей земле, под которой ходил я; он просыпался к сводкам, которые лгали ему о победах, в которые он не верил; он слал в нашу тьму своих выученных и считал тех, кто не вернулся; он старел на этой войне, как старел я, и память его, должно быть, тоже полнилась лицами, только мне он этих лиц не показывал, как я не показывал ему своих. Между нами была река, и проволока, и линия фронта, и вражда знамён, — а под всем этим было родство ремесла, то самое, что я узнал с Хорьком в темноте, только с Тёрнером оно было выше и горше, потому что Тёрнер был мне ровней не в норе, а в голове, в том, как мы оба понимали эту войну поверх тех, кто нас на неё послал.
Я знал, что мы с ним враги и что один из нас, может быть, однажды убьёт другого, — счёт между нами был открыт, и латунь его холодила мне грудь. Но я знал и то, что вражда наша — особого рода, не та слепая вражда, что между теми, кто не понимает друг друга, а та зрячая, почти родственная вражда, что бывает между двумя мастерами одного дела, поставленными резать друг друга. В другой жизни, на другом краю земли, мы могли бы сидеть за одним столом и говорить о ремесле ночь напролёт, понимая друг друга с полуслова, как понимают только двое одного цеха. В этой — мы говорили ножами в темноте и спичками на завалах, за неимением иного языка, и счёт между нами рос, и закрыть его можно было только кровью, его или моей.
Может, оттого я и отпустил его дважды — в той дуэли год назад и под катком, — что убить единственного, кто понимал тебя насквозь, всё равно что убить часть себя, ту часть, что ведёт твоё ремесло. Покуда жив Тёрнер, жив тот, кто знает, чего стоит призрак Кути на самом деле, — не легенда, а человек, усталый инструктор с утекающей памятью. Убей я его — и не останется на всей войне никого, кто знал бы меня настоящего; все знали бы призрака, а человека — никто. В этом была странная, никому не понятная связь: мой злейший враг был единственным, кто знал меня, и оттого нужен мне был живым не меньше, чем мёртвым, и счёт наш оттого не закрывался, что ни один из нас, я думаю, до конца не хотел его закрыть — закрыть значило остаться без того единственного, кто видит тебя насквозь через реку и линию фронта.
Глава 13 «Облава»
Они пришли с рассветом, и впервые за всё время они пришли не вслепую.
Прежде облава шла на ощупь: рота высаживалась с вертушек, разворачивалась цепью и шла прочёсывать квадрат, тыкаясь в нашу землю, как слепой тычется палкой, — и землю эту мы знали, а они нет, и оттого даже большая их сила вязла в ней и истекала по капле. В то утро всё было иначе. Они высадились точно — не на квадрат, а на узлы. Цепь пошла не наугад, а к схронам. Головные дозоры свернули с открытых троп туда, где тропы были крытые, под бамбуком, известные только своим. Их вели. И я знал, чьи руки и чьи глаза ведут.