Вынуть троих из лагеря разом — старика и двух малых детей — было делом тяжким и шумным, не чета тому, чтоб провести налегке одного связного. Это грозило всей нити в лагере: возьмут на побеге — потянут за ниточку, размотают торговок, детей, всё, что Май вила там год. Правило было — одной жизнью, даже важной, не платить за нить, на которой сто жизней. Я знал это правило, я сам его и завёл. И всё-таки я разрешил, потому что сосчитал иначе: сломленный старик, сказавший своё слово на сходе, стоил той же сотни, что и нить, — он развязал бы языки и душам, он сломал бы веру, на которой держалась вся работа Май в лагере, и тогда нить умерла бы сама, без всякого побега. Я выбрал из двух потерь ту, что с прибытком: потерять, рискуя, но спасти веру, — а не сберечь нить, но дать ей сгнить изнутри от стариковского отречения.
Вынули. Тяжело, ночью, через подкоп под самой проволокой, который Лан с двумя помощницами вела неделю, по локоть в земле, как мужчина, — и вывели старика и обоих внуков, и не потеряли нить, потому что Лан обставила побег так, что наутро в лагере думали, будто старик с детьми утоп в отстойнике, и искали тела, а не беглецов. Старик пришёл в зону, плача — не от страха, от стыда, что чуть не сломался, — и я посадил его учить наших детей грамоте, тех, что родились под землёй и росли в норах, потому что грамота под землёй нужна была не меньше пороха: народ, разучившийся читать, выскоблить легче народа грамотного. Старик-учитель и старик-землекоп Шау сделались у меня в зоне двумя столпами, на которых стояло то, ради чего воевали, — один учил держать свод над головой, другой держать в голове буквы, и оба держали то, что отвал не берёт.
Лан после того подкопа выросла в моих глазах ещё. Она вела дело, в котором мужская сила была ни к чему, а нужны были терпение, точность и холод, — и всего этого у неё было через край, как у Май. Я понял, глядя на неё, что расту не одного второго связного взамен Май, а целую породу — тихих, точных, холодных женщин той войны, без которых вся моя громкая мужская наука стволов и зарядов была бы как тело без жил. Мужчины в той войне ломали и жгли. Женщины вили и держали. И держали они, пожалуй, важнейшее — то, без чего сломанное и сожжённое не имело смысла: связь, веру, память, нить. Я учил школу гордиться этим, потому что молодые петухи норовили мерить войну убитыми, а я мерил её удержанным, и удержанное чаще держалось женской рукой.
Глава 11 «Под их базой»
О том, что наша земля уходит под самую их базу, я знал давно — знал ремеслом, по чертежу, — но одно дело знать по чертежу, а другое самому проползти под спящим врагом, отделённым от тебя тремя метрами глины, и услышать над головой его шаги.