* * *

Май поднялась на дамбу следом — беззвучно, ниоткуда, как умела, — и встала рядом, чуть ближе, чем становилась при людях, и тоже посмотрела на восток, где за рекой светился их нетронутый город.

Она была то единственное, чего война за два года так и не взяла у меня, хотя брала всё подряд и без разбора. Я отдавал её войне снова и снова, в самые тонкие, самые рвущиеся места сети, — и война возвращала её мне целой, раз за разом, будто и у войны на неё не поднималась рука. Мы не говорили о том, что было между нами; мы вообще говорили мало, мы оба берегли слова. Но в тот вечер на дамбе я взял её руку — не на лишний удар сердца, как брал прежде, а просто взял и держал, — и она не отняла, и мы стояли так, двое холодных людей, у которых на двоих было четыре памяти и две тряпицы с мёртвыми, и держались за руки над отданной и возвращённой землёй, и молчали, и молчание это было всё, что нам нужно было сказать друг другу.

— О чём думаешь, командир? — спросила она наконец.

— О том, что война длинная, — сказал я. — Длиннее, чем они думают там, за рекой. Они объявили победу и увели каток. А мы вернулись. И в следующий раз, когда они придут, нас будет больше, и роем мы глубже, и учим лучше. — Я смотрел на их огни. — Они считают эту землю взятой. А её нельзя взять. Её можно только пережить — пока они не устанут раньше нас. А устанут они раньше. Они всегда устают раньше тех, кто дома.

Я говорил это не пророчеством — пророчества во мне не осталось. Я говорил это ремеслом, и землёй, и тем, что увидел своими глазами за два года: как горит деревня, как выскабливают клин, как объявляют победу и уходят, и как земля дышит им вслед и наполняется снова. Я не знал больше, в каком году и под каким флагом всё кончится. Я знал только, что кончится не их победой, потому что их победа была краской на карте, а наша — землёй, которая дожидается. И этого знания, добытого не из будущего, а из глины под ногами, мне хватало крепче всех прежних подсказок.

* * *

Латунь Тёрнера холодила мне грудь рядом с прядью Зунга и щепотью глины Шау. Счёт между нами остался открыт — он и не мог закрыться, мы оба это поняли в темноте при свете догоревшей спички. Он сидел за рекой, в светящемся городе, мастер, что умел учить, как умел учить я, — и он один из всех их знал, что призрак Кути не убит, не выскоблен, не закопан, а вернулся на выскобленную землю и плодится на ней гуще прежнего. Мы были два человека на всю эту войну, что понимали, что на самом деле происходит под красной глиной. И война наша с ним была не из тех, что кончаются чьей-то победой, — она была из тех, что кончаются, только когда устаёт и уходит тот, кто пришёл издалека. Я был дома. Он — в гостях. В этом было всё.