— Уходи. — Интонация балансировала на тонкой грани между ненавистью и равнодушием.
И можно было не заглядывать в ковшики и кастрюльки, чтобы понять, что репки больше нет.
— Ты про собаку помнишь? — спросила она, не меняя тона.
— Да, я буду приезжать.
Лена ничего не ответила.
Часом раньше мне позвонила Светка:
— Можешь говорить?
Можно подумать, я хоть раз отвечал ей «нет».
— Я собрала вещи и жду машину. — Голос ее был одновременно трезвым, грустным и строгим. — Когда ты приедешь?
— Сегодня, — ответил я, понимая, что откладывать просто незачем. — Я, наверное, буду поздно.
Она так была занята своими мыслями, что даже не обрадовалась вслух. Я ее понимал. От длинного прошлого непросто уехать даже навстречу счастью, не говоря о коммуналке и моей странной персоне.
Непросто было и мне, хотя я это тщательно скрывал. Не хватало еще заразить хтонью Светку, что и говорить, на сердце было тяжело, хотя при Светке я и изображал из себя легкого на подъем и перемены, беззаботного человека. Но ведь и я уходил в никуда из гнезда, которое мы с Леной вили много лет, вырастили здесь Димку, вырастили здесь Феню. Я хорошо помнил, как вез ее домой за пазухой щенком, как вся она помещалась у меня на ладони.
Когда Лена отправилась в кухню, я вошел в комнату сына. Тот уже который час глодал свои учебники, Москва маячила на горизонте.
— Дима, — помедлил я. — Мы с мамой решили пожить отдельно друг от друга.
Сын оторвался от учебников, посмотрел на меня и низким баском коротко ответил:
— Понял.
В этом не было равнодушия: мы с Леной с самого детства внушали ему, что мы любим его независимо от того, в мире мы или в ссоре, вместе или по отдельности.
— Мы об этом потом еще поговорим. Ты завтра как?
— Целый день в школе.
— Ну, значит, я приеду Феню кормить.
При упоминании Фени голос мой задрожал.
Яблоня опадала. Ветер становился все сильнее.
Было уже достаточно поздно, когда я, побросав в рюкзак первые попавшиеся шмотки, вышел из бывшей еще утром нашей квартиры. В прозрачных сумерках утопал двор, на который я так любил глядеть как на чудо, когда выпадал первый снег. Каждый год. Или когда за несколько дней, обычно после майских праздников, опушались крошечными листочками тополя. И самое трогательное и немного страшное — красно-желтый двор в последние солнечные дни осени.
Все это было частью моего мира, в который я никого не пускал, потому что не смог бы никогда его объяснить, описать словами. Ведь невозможно описать словами запах, например.
А ведь Лена иногда умела понять меня так, как мне хотелось.
Бедная Лена.
Вдоль дорожки, по которой я шел, буйствовала сирень. Голубая, фиолетовая и белая — все вперемешку. Как-то я сказал Светке: «Каждый раз нюхаешь первую сирень как второй раз в жизни». И Светка меня поняла, поняла то, что я хотел до нее донести.