Я поймал себя на том, что пока еще еду не «туда», пока я еду «оттуда».
На площади перед метро бледно светились вывески, которые я помнил наизусть. Теперь надо было сделать над собой усилие, чтобы начать их забывать.
Но ведь не получится — уже до самой смерти.
Крохотная собачка за пазухой, оловянные солдатики на остановке. Синяя дутая курточка сына, когда мы с ним, маленьким, выходили гулять во двор. Смеющееся лицо Лены. Нет, это слишком больно.
Понемногу начало отпускать меня только в метро. Вагон был полупустой, и я сидел, внимательно изучая свое отражение в стекле напротив.
«Ты счастлив?» — спросил я самого себя и сам же отрицательно покачал головой.
Спустя несколько остановок я вовсе загрустил, но, спроси меня тогда, не лучше ли отыграть все назад и вообще не встретить никакой Светки, я ответил бы решительно: «Нет». Пока мы встаем и падаем — мы живы.
Крохотная собачка за пазухой.
И ничего не забыть уже — до самой смерти.
Выйдя из метро, я позвонил Светке.
— Ты вылез? Купи вина.
— Я не знаю местных ночников. Мне не продадут.
— Помнишь, куда мы заходили в день икс?
— Когда? — не понял я.
— В день икс — когда в коммуналку приехали, — засмеялась Светка.
— Понял.
Коммунальная улица, которую я ничем не выделял из других улиц этого района еще три месяца назад, начиналась с ночного магазина, находившегося в подвале. Тут у Светки уже был новый Сафа.
Хромая, я поднялся на последний этаж. Светка открыла мне дверь, и мы обнялись. Бутылки в пакете, проданные новым Сафой, дружно звякнули.
— Ну что, писатель, готов спать на матрасике? — спросила Светка, вталкивая меня в комнату.
— Однажды я спал в подъезде на шарфике.
— Тогда нет проблем!
Нашего терпения хватило всего на несколько глотков вина.
Хотя можно было никуда не спешить. Теперь можно было вообще никуда не спешить.
У нее был жадный рот и наглые губы. И многочисленные мужчины из прошлого, которые научили ее многому. Мне это нравилось. И рот, и губы, и прошлое. Ближайшее будущее мне тоже нравилось, о прочем же я не думал. И когда я, смяв хрупкое Светкино тельце, разбрызгивал семя, попадая на себя, Светку, на застиранную смятую простынь, я рычал на весь мир о том, что вот это теперь — мое!
Провалившись в негу, с минуту мы лежали молча. Потом я произнес, разлепив губы:
— Жаль, нет яблочка, — и глотнул вина.
— Почему яблочка?
— После секса мне всегда хочется яблочка.
— А мне курить. Чему ты улыбаешься?
— Эндорфины же. Или дофамины. Я их все время путаю.
— Серёжа, милый мой, — вздохнула Светка и пролезла ко мне под мышку. — Ты всегда веселый после секса?