Анна сунула билеты прокатчику, они сдали коньки и вышли на улицу. Воздух показался мягче, чем над льдом, хотя температура, скорее всего, был тот же.
До трамвайной остановки было минут пять пешком. Они шли рядом, слыша, как хрустит под ногами ночной иней.
— Спасибо вам, — сказала Анна внезапно.
— За каток? — удивился Алексей. — Это вы меня вытащили, я тут при чём?
— За то, что не отмахнулись, — уточнила она. — У нас многие инженеры считают, что любые разговоры вне плана — это пустая трата времени.
— Я тоже так считаю, — сказал он. — Но иногда система даёт сбой.
Она усмехнулась.
— Сбой в хорошую сторону, — сказала Анна. — Я хоть посмотрела, как вы падаете.
Она задумалась.
— Вы когда падаете, кстати, тоже похожи на инженера.
— Это как? — искренне заинтересовался он.
— Сначала считаете, куда лучше падать, — объяснила она. — А уж потом падаете.
Она посмотрела вперёд, где вдалеке уже виднелись огоньки трамвайной площадки.
— Я вот думаю, — сказала Анна, — вы всё время в этих своих схемах. У вас есть кто‑нибудь, кто напоминает, что кроме схем есть лёд, кино, каток?
'Был, — всплыло из другой жизни. — Люди, с которыми обсуждали сериалы, отпуск, покупку стиральной машины. Чат, где можно было кинуть картинку вместо ответа.
И сейчас… сейчас у меня вместо человека — ЦУБ и кассета.
А здесь — остановка, трамвай, девушка с шарфом. И слишком мало гарантий, что я завтра не проснусь опять в другом времени, или что систему не выключат сверху'.
— Есть вы, — сказал он неожиданно для себя. — Сегодня.
Анна остановилась на секунду.
— Жаль, что вы сегодня какой-то немного замороженный, товарищ Морозов, простите за каламбур, — сказала она. — Но я запомню.
Трамвай как раз подъехал, жалобно лязгнув дверями. Люди потянулись к ступенькам. Анна повернулась к нему.
— Мой номер, — сказала она. — А ваш какой?
— Не этот, — ответил он.
— Тогда… — она чуть улыбнулась, — если вдруг у вас появится время, когда вы не будете спасать табличные формулы и магнитные ленты, загляните в редакцию.
Она кивнула в сторону города.
— У нас там есть чай, не самый плохой, и пишущая машинка, которая пока ещё не стала клавиатурой.
Она шагнула на подножку.
— И внутренний диктофон, — добавила уже из дверей. — Ему тоже иногда нужно питание.
Двери закрылись, трамвай тронулся. Через запотевшее стекло он видел только размытую тёмную фигуру и белый овал лица, который быстро превратился в светлое пятно.
Алексей ещё минуту стоял на остановке, чувствуя, как холод пробирается под пальто. В руке — привычная тяжесть папки. В ногах — непривычная лёгкость после льда.