ПРОЛОГ
Пьём за яростных, за непокорных...
***
Где-то в Карибском море, 1726 год
– Эй, ты, кусок прогнившего такелажа, сто свирепых кашалотов тебе в трюм! Если ты и дальше собираешься валяться тут дохлой селедкой, смердящей под жарким португальским солнцем, я отлюблю тебя в рот. Да, да. Прямо сейчас, лапушка моя! Можешь не сомневаться.
Генри задохнулся и распахнул глаза. Он проникся. Тягучая апатия отчего-то вдруг резко испарилась, когда едкая волна страха захлестнула его с головой. Надо же, не всё ему, дьявол, оказывается, равно, что с ним будет, как он сам пытался себя давеча уверить.
Из полумрака каюты на него ехидно пялились пронзительные карие глаза, а тонкие губы кривились в довольной усмешке, показавшейся Генри отвратительной.
Ну кто бы его , к чертям, мог сейчас в этом винить?
Гибкий, жесткий и острый, как испанский клинок, дон Мигель по прозвищу Бешеный Кракен стоял неподалеку от его скорбного лежбища и с небрежной элегантностью прихлебывал что-то там ядреное прямо из горла запыленной бутылки.
Заметив осмысленный взгляд англичанина, кэп насмешливо дернул верхней губой:
– Ага! Так-то лучше, кусок страдающего мофéта [1]. Я бы предложил тебе выпить, душенька, дабы залить твою вселенскую скорбь, но вряд ли это поможет, м?
Генри невольно сглотнул, позабыв, как шевелиться, будто увидел перед собой черную мамбу. Непредсказуемую, быструю и опасную.
Недаром молва окрестила ублюдка «бешеным » ! С него станется, однако.
– Ну чего ты сохнешь, малец, аки медуза протухшая? – тон испанца вдруг неожиданно смягчился. – Ты мне стоил целого острова, врубись. Так что придется тебе расстараться, красотуля. Ну вот... хотя бы мордашку сделай попроще!
Бесцеремонно подпихнув Генри под бок, проклятый дон уселся на край дивана и... положил ладонь прямо на бедро пленника. Теплое прикосновение мужчины обожгло, словно жало этой самой медузы. Все, чему можно было напрячься в теле лейтенанта, напряглось, – до колющей боли в висках, до едких мурашек в затылке, – свернулось внутри колючим склизким мороком. Мышцы бедра разом закаменели.
Генри перестал дышать.
Дьявол. Да, дьявол же!
Он чувствовал, как дрожь вместе с волной жара поднимается из глубин и захлестывает тело, окончательно потерявшее контроль, а челюсти сводит беспомощная судорога.
Отодвигаться было некуда – диван был узким. В довершение испанец нежно, словно заботливый лекарь, провел рукой по бедру Тейлора, благо укрытому какой-то тряпицей. И вдруг потрепал как-то совсем уж по-отечески. Потом снова отхлебнул глоток своего пойла и хмыкнул снисходительно: