Генри не выдержал и опять, недобро сверкая все еще припухшими со сна глазами, напряженно вцепился в куртку наглого раздолбая, который все же был на полголовы ниже:
– Имей в виду, ублюдок, ты тоже когда-нибудь уснешь! Не боишься совсем без члена остаться?
– Ох ты, умник, – Дин ощерился, резко вырываясь из захвата Тейлора, – за своим последи! Хотя зачем тебе член, ушлепок? Вот вернется Пушка, покажет он тебе твое место, душечка, – поганец возвысил голос и покривлялся, с наслаждением изображая жеманную кокотку. – Очень уж ему задница твоя сла-а-адкая приглянулась. Посмотрим, как тогда запоешь. Наверняка фальцетом.
– А ну, ша, бродяги! – предвосхищая очередной виток перепалки, боцман отвесил обоим тяжеленные оплеухи: у Генри аж в мозгах зазвенело, а дерзкий бузотёр рядом пригнулся от неожиданности. – Ну-ка, быстро по местам, шалавы! И вот только попробуйте мне еще хоть раз подобный дебош устроить! Ты меня знаешь, Дин! Сниму штаны, нанизаю обоих на веревку аккуратно, на манер голопопых бусин, и живо ваши тушки бестолковые за борт отправятся, полировать днище корабельное от рáкушек. Все равно на большее вы не способны, каракатицы тупорылые. Заодно и ваши неугомонные задницы, если повезет, наполируются, наконец, до нужной гладкости. И нечего мне тут ржать, подлецы! Это всех касается! – рыкнул Брам-стеньга, заметив, как столпившиеся вокруг матросы, не выдержав, прыскают в кулаки, видимо, представляя себе живописную картинку. – А ты, Тейлор! Вот скажи мне, чего опять взбрыкиваешь, дурной ты жеребчик? И так проштрафился на много лет вперед, дурья башка! Так что прикуси-ка свой язычок бедовый, паразит, пока и вправду члена своего прыткого не лишился, и, мой тебе совет, не открывай больше свое трепло болтливое, кроме как для того, чтобы положить в него кусок вареной солонины на обед. А чтобы до тебя дошло, наконец, бездельник, как ты неправ, стоишь сейчас еще одну вахту! До утра! Всем всё ясно, черти?
– Ясно, герр боцман!.. – нестройно гаркнули оба провинившихся и, потирая пострадавшие затылки, предпочли ретироваться от греха подальше.
Впрочем, Тейлор по жизни таким размолвкам особого значения не придавал и не имел привычки долго злиться. Когда подобные перепалки с сослуживцами случались в его полку, то ярость Генри продолжалась максимум до спонтанной потасовки, в которую тут же и выливалась обычная «дружеская» перебранка. А потом всё, как водится, благополучно оканчивалось очередной офицерской пирушкой, где такие инциденты как-то сами собой утрясались.
Как лейтенант себе представлял, со стороны его полковых сотоварищей то были заурядные, ничего не значащие подначки, имевшие целью исключительно покуражиться и утвердить свое главенство в стае таких же, как он, тщеславных волчат, коими, например, являлись почти все молодые офицеры. Такая стычка позволяла всего лишь чисто по-мужски почесать кулаки да сбросить пар, а после разбежаться, оставляя за собой отвоеванный рубеж. А кое-кому приходилось капитулировать до поры, поджав отгрызенный хвостик. Привычное дело.