Генри глянул на него рассеяно, но ничего не ответил – пустые разговоры ему были не под силу.
***
Что касается всевозможных развлечений, то такого количества Генри не огребал с тех самых пор, когда его, восьмилетнего, отправили в престижную школу Святого Павла для высокородных мальчиков, где ему с самого первого шага приходилось зубами выгрызать свою независимость. Покладистым «домашним пончиком» он не был никогда и, отстаивая собственное мнение, умел держать удар, не давая себя в обиду ни ровесникам, ни старшим ученикам. Даже учителя, как ни старались, не могли сломить его буйный нрав.
В результате расстроенному отцу пришлось с позором забрать его домой после очередного скандала, когда в честном бою он чуть было не покалечил обидчиков-старшеклассников. Ох, и напомидорили ему тогда задницу от всей возмущенной родительской души – неделю потом присаживался аккуратно. Впрочем, с тех пор он, конечно же, весьма и весьма поумнел.
Но здесь, на корабле, среди абсолютно безбашенных матросов, привычных к выживанию в дьявольских условиях, ему, прямо скажем, пришлось потрудиться с особым усердием.
Наверное, на первых порах новичка из-за его вялой отрешенности – в основном-то, по причине плохого самочувствия – посчитали высокомерным и заносчивым, что дало повод для повышенного внимания некоторых неугомонных шутников. Розыгрыши и подначки сыпались одно за другим, а так как он – из-за отсутствия аппетита и безотчетного страха замкнутого пространства во время качки – почти не спускался в кубрик, то даже пообщаться нормально с парнями у него не получалось.
Таким образом, постепенно напряжение между Тейлором и командой нарастало.
Надо отметить, что ко всем прочим неприятностям, еще одно обстоятельство привело Генри в культурный шок – это матросский гальюн[1]
Когда он впервые заглянул в указанное ему братьями-матросами отхожее место, расположенное в носовой части – у основания бушприта [2], лейтенант с перепугу забыл, зачем пришел. Хлипкая решетка из досок нависала прямо над бушующей водой.
Оказалось, что нужно было каким-то образом сойти прямо на это ненадежное, практически ничем не огороженное, кое-где весьма прогнившее сооружение, и, рискуя быть смытым за борт, мочиться сквозь решетку – в волны, которые буквально захлестывали посетителя через дыры в полу.
Генри поинтересовался, почему нельзя это проделать с тем же самым успехом хотя бы через фальшборт. На что справлявший тут же нужду матрос, уцепившись от греха за канат, пожал плечами и рассудительно ответил, что он может это сделать, конечно, если ему шкура недорога, потому как на борту есть человек, профос, которому поручено следить за такими разгильдяями и докладывать боцману. А Брам-стеньга, сам знаешь, шутить с нарушителями чистоты не любит и поручит тому же профосу спустить с виновного три шкуры.