Потому как на шкафуте [1] толклись сейчас впритирку почти все тридцать матросов торгового флейта «Бонанза», резво суетясь под гарканье и свистки вездесущего боцмана.
Имя этого коренастого просóленного парня было под стать его длинному языку – Пепиджин Вандербильд, но за глаза все называли его ласково – «Брам-стеньга» [2]. Без особой нужды боцман, конечно, парней не трогал, но от заковыристых словечек, вдруг резко звенящих над ухом, застигнутый врасплох матрос вздрагивал и удваивал свои и без того немаленькие усилия.
Самое страшное пожелание на судне было – бесхитростное «брам-стеньгу тебе в хвост», поскольку боцман мог так виртуозно отчихвостить виновного, что тот, стоя навытяжку, лишь ошалело пилигал глазами и краснел, отчаянно силясь прикинуться ветошью. Все остальные матросы с немым восхищением наслаждались витиеватыми словесными изысками – герр Вандербильд был в этом плане тот еще выдумщик.
Впрочем, понимая, что жизнь каждого на корабле зависит от слаженности их работы, никто особо не позволял себе прохлаждаться. Обстановка в этих широтах была напряженная: ветер надувал паруса так, что мачты трещали, волны захлестывали борт. Приходилось все время быть начеку – без конца управлять рангоутом [3] и парусами, ползать по вантам, тянуть, двигать, поднимать, выбирать слабину, отдавать или крепить тросы.
Рик и Генри оставались внизу – новобранцев работать с парусами не допускали. Даже не потому, что неопытные, они при такой качке могут легко навернуться вниз, а просто новенькие были совершенно несведущи в этой хитрой науке, осваиваемой зачастую лишь многолетней практикой, доходчиво приумноженной с помощью боцманских зуботычин и линьков, которая не позволяла в панике от головокружительной высоты, напористого ветра и непрекращающейся болтанки корабля спутать многочисленные разновидности снастей – всех этих топенантов, брасов, горденей, гитовов, шкотов, – правильная и своевременная установка которых была слишком важна для безопасности корабля.
Ориентирование в данном парусно-такелажном лабиринте оставалось чрезвычайно сложным даже в ясный солнечный день, но умение распознать тонкости веревочно-парусинового хаоса ночью или во время штормового натиска, на взгляд Генри, граничило с чем-то невероятным.
Этой хитроумной работой занималась в основном матросская элита – марсовые. Они ловко, словно бродячие акробаты, сновали вверх-вниз по паутине снастей – выбленкам[4] и пертам[5], легкие, полные спокойной уверенности в бесконечной круговерти океана, и Генри с невольной завистью поражался их отчаянному хладнокровию перед лицом бушующей стихии.