Я отбил тот заход — мы устояли, они прошли клин и не нашли ни складов, ни школы, ни призрака, потеряв больше нашего и объявив, я думаю, прогулку успехом. Но я вышел из него не с радостью победы, а с холодом понимания. Это была не победа и не поражение — это была их разведка, оплаченная кровью, проба клина на зуб перед тем, как вгрызться всерьёз. Они смотрели, где он мягок, где твёрд, где течёт; считали наши ответы, как я считал их ходы. И главное, что они выведали и что я прочёл по их ходу: уменьем нас не возьмёшь, мы уменьем сильнее, — значит, возьмут не уменьем. Возьмут тем, против чего уменья нет: катком, числом, сталью без конца, выскабливанием самой земли, в которой живёт уменье. Их пробный заход сказал им «эти умнее нас» — и тем подписал нам каток, потому что против тех, кто умнее, у богатого один ответ: не перехитрить, а перемолоть.

Я собрал в голове всё, что дал тот заход, и картина вышла та, от которой я не спал. Они пробовали не одну мою зону — весь клин разом. Они стягивали к реке не батальоны — дивизии. Они подтягивали бульдозеры — не воевать, скоблить. Это был замысел, единый, на весь Железный треугольник, и разворачивался он неотвратимо, как разворачивается заряд с подожжённым шнуром. То, чем меня пугали в каучуковой роще люди округа, переставало быть пугалом и делалось расписанием. И я, прочтя это расписание по их пробному заходу, начал жить тем решением, которое сложилось во мне ещё тогда и которое теперь некуда было откладывать: не держать клин, отдать его катку, унести зерно. Пробный их заход сказал мне срок. Мне оставалось успеть к этому сроку снять урожай с поля, по которому покатится их каток.

* * *

Самое горькое в той войне перебежчиков было не то, что они вели врага по нашей земле, — к этому я притерпелся после Куана. Самое горькое настало, когда мне пришлось послать своих выученных охотиться на других своих выученных, перешедших к врагу, — и школа моя раздвоилась, и одна её половина стала ловить другую.

Это вышло само, неотвратимо, из той самой арифметики, что я знал с начала: размножив ремесло на сто рук, я сделал так, что часть этих рук, попав в лагерь и сломавшись, понесёт ремесло за реку. И понесли. К тому году у Тёрнера набралось довольно хой чань из моих же — не из моей ячейки, из дальних, выученных теми, кого выучил я, — и эти знали нашу науку изнутри, потому что были ею выучены, и водили крыс не вслепую, а с пониманием, угадывая наши ходы, потому что сами так ходили. Против обычного перебежчика хватало осторожности. Против выученного нашей же школой нужен был выученный ею же — тот, кто думает так же и оттого предугадает.