И я стал посылать своих лучших не на врага — на бывших своих. Это была охота особого рода, страшнее всякой, потому что охотник и дичь вышли из одних рук, знали одни приёмы, читали одну землю, и сходились они не как чужие, а как братья, разведённые войной по разные стороны, — и узнавали друг друга в темноте по почерку, как узнавали мы с Хорьком, только тут это были не враги по рождению, а свои по выучке, сделанные врагами лагерем и листовкой. Я слал на такую охоту тех, у кого хватало холода не дрогнуть, встретив под землёй того, с кем вчера ел из одного котла, — а таких было мало, и каждая такая охота выжигала в охотнике что-то, чего потом не вернуть.
Одного такого перебежчика — выученного дальней ячейкой, перешедшего после лагеря, водившего крыс полгода — взял мой человек, и взял живым, и привёл, не зная, что делать, потому что взятый оказался ему знаком: вместе учились азам у одного наставника. Привели ко мне. И я говорил с ним, как говорил когда-то с Куаном в темноте, и услышал то же самое, слово в слово, будто оба читали одну листовку: держался, сколько мог; сломали не болью, добротой; поверил, что обратной дороги нет, что свои уже похоронили. Та же история, тот же излом, тот же человек с лучшими руками, сломанный тем, против чего я не успел дать всем лекарства. И поступить с ним пришлось так же, как с Куаном, — закрыть, своей рукой, потому что отпущенный он вёл бы крыс дальше, а отдать его на расправу своим я не мог, выученного-то. Я закрыл и его, и внёс в казну, и понял, что казна моя пополняется теперь не только мёртвыми и грехами, но и этим особым родом утрат — своими, ставшими чужими, которых я же и сделал возможными, размножив ремесло.
Там, видя это, сказал мне однажды то, что я и сам додумывал в бессонные ночи: что всякая сила, розданная широко, родит и свою измену, и что я плачу за размах школы изменой части её, и что это, может, и есть та цена, без которой размах невозможен. Я согласился. Я знал эту цену с начала и платил её сознательно. Но платить — не значит не чувствовать; и всякий раз, посылая своих на своих, я чувствовал её сполна, и складывал в ту часть казны, где лежал Куан, и думал, что, может, в этом и есть высшая жестокость той войны: не в том, что враг убивает нас, а в том, что она заставляет нас охотиться на тех, кого мы сами вырастили, и закрывать их своей же рукой, своей же выучкой. Заноза не валит зверя; но заноза, размноженная на тысячу заноз, часть которых обращается против ладони, в которой выросла, — вот цена, какой я не предвидел в начале и какую узнал до дна в ту войну перебежчиков.