* * *

Чтобы знать врага, надо его видеть, и я пошёл смотреть, как собирается каток, — пошёл сам, к самой реке, к их переправам, потому что такое не доверяют чужим глазам, такое надо увидеть своими, чтоб поверить нутром в то, во что отказывается верить разум.

Май вела меня — кто же ещё, — и мы лежали две ночи в зарослях над их переправой и смотрели. И то, что я увидел, было хуже всех донесений. Донесение говорит «много»; глаз видел, сколько это — «много». Понтонные мосты, наведённые под танк, не под грузовик, и по ним всю ночь, в свете прожекторов, шла техника — не ротами, рекой, без конца, гусеница за гусеницей, и не было ей счёта, и не было ей перерыва, и река стали текла на наш берег ровно, как течёт вода. Тяжёлые их машины, что поднимают пушку на весу, садились на расчищенных плешах десятками. Бочки горючего стояли в полгектара. И среди боевого железа ползли те приземистые, бронированные, с низким широким ножом впереди — бульдозеры, чьё дело не воевать, а скоблить, — и их было столько, что я сбился со счёта, а сбиться со счёта техники мне случалось редко.

Я лежал и считал, пока было что считать, а потом перестал, потому что счёт потерял смысл: это была сила не зоны и не клина — сила небольшой войны, собранная против одного куска красной глины меж двух рек. И, глядя на эту реку стали, текущую на наш берег, я понял телом то, что прежде знал умом и говорил на совете, в который сам до конца не верил: удержать клин нельзя. Никакое уменье, никакая храбрость, никакая земля не удержат того, что текло сейчас по понтонам в свете прожекторов. Лечь под это — не подвиг, а просто способ умереть, не задержав его ни на час. Я смотрел и хоронил в себе последнюю тайную надежду удержать — ту, что живёт в командире вопреки расчёту, — и хоронил её без жалости, потому что командир, верящий вопреки расчёту, кладёт людей зря.

На той же переправе я увидел и его — не уверен, что его, но сердцем знал, что его. В свете прожектора, на нашем берегу, среди офицеров, стоял рослый человек со светлыми волосами, и стоял он не так, как прочие, — не глядя на текущую силу с гордостью, а отвернувшись от неё, лицом к нашему тёмному берегу, в нашу сторону, в темноту, где лежал я. Тёрнер. Я не мог разглядеть лица, не мог разглядеть шрама, но эта поза — спиной к своей силе, лицом к нашей тьме — была его, потому что он один из всех у них смотрел не на каток, а на то, что каток не возьмёт, и знал, что не возьмёт. Мы лежали в темноте и смотрели друг на друга через реку стали — он, знающий, что каток пройдёт по пустому, и я, готовящий это пустое, — два мастера, которых не слушает начальство, разделённые рекой и сведённые одним пониманием. Я мог бы достать его отсюда из карабина Кьема — далеко, но можно. Я не стал. Не время и не место, и не так закрывается наш счёт. Я просто смотрел, и он, кажется, чуял, что на него смотрят из темноты, и не уходил, и стоял лицом ко мне, пока Май не тронула меня за плечо: пора.