* * *

Поднялся спор, и спор был злой, и я не мешал ему быть злым, потому что злость эту надо было выговорить, прежде чем люди примут невыносимое. Шау молчал долго, жуя, и все ждали его, потому что старик рыл здесь первые лазы и его слово весило за всю старую гвардию. Наконец он сплюнул красным и сказал, не вставая:

— Я эту землю рыл руками. Вот этими. — Он поднял беспалую. — Мне её отдавать больнее, чем кому из вас, потому что я в неё больше вложил. — Он помолчал. — А мальчик прав. Зерно под катком не гибнет, гибнет колос. Я при французах раз уже уходил из зоны, которую сам рыл, — уходил и плакал, старый дурак. А через год вернулся, и зона стояла, и французов в ней не было, а наши норы были. Земля дождалась. — Он повернул тёмные глаза к пришлому командиру. — Лечь — это гордость. Унести — это работа. Гордость хороша, когда есть кому потом рассказать, как ты гордо лёг. А если выскоблят всех, рассказывать будет некому. Я за то, чтоб работать.

Слово старика перевесило многое, но не всё. Решало теперь не оно — решал Там. Он один говорил за округ, и без его слова, занесённого в бумагу и посланного наверх, всякое наше решение оставалось самоуправством, за которое потом спросят. Полгода назад этот человек писал на меня доносы и ждал, что я оступлюсь. Теперь от него зависело, признают ли наверху мой уход спасением сети или объявят его трусостью и бегством с поля, за которое ставят к стенке.

Там слушал весь спор молча, сложив руки, как привык. И когда все выговорились и повернулись к нему, он заговорил не сразу. Он достал из нагрудного кармана сложенный листок — я знал эту его привычку держать перо наготове, — развернул, поглядел на него, свёрнутый, исписанный, и заговорил, глядя не на нас, а на бумагу.

— Меня учили, — сказал он, — что землю не отдают. Что отдавший землю — предатель, и про таких я писал бумаги, и по моим бумагам таких уводили. — Он помолчал. — А потом меня прислали сюда, и я увидел вживую то, что в брошюрах звали народной войной. И понял, что в брошюрах не было одного: что народ — это не земля. Землю можно отдать и взять обратно. Народ, если его выскоблят, обратно не возьмёшь. — Он поднял глаза, и в них была та тяжёлая ясность, что приходит к книжнику, когда книга наконец сходится с жизнью. — Я напишу в округ, что мы сохранили силу, уведя её из-под удара, который нельзя было принять. Я напишу так, чтоб это было правдой и чтоб наверху это приняли. — Он спрятал листок обратно — не туда, откуда взял, а во внутренний карман, к телу. — Это и есть та война, которой нас не научили в брошюрах. Уходить, чтобы остаться. Я подпишу.