Мне верили не все. Старые, что рыли эту землю двадцать лет, отдавали её тяжелее молодых, — для них уйти было как отрезать руку, и иные предпочли бы руку. Молодые петухи, что мерили войну убитыми, рвались лечь геройски и не понимали, как это — отдать клин, за который пролита кровь, без единого выстрела. Я не ломал их через колено. Тех, кто рвался лечь, я не звал с собой силой — звал, но не неволил, потому что уведённый силой унесёт обиду, а обида в той войне течёт к врагу ручейком хой чань. Я говорил: кто хочет уйти и сохранить себя для возвращения — идёт со мной; кто не может отдать землю и решил остаться в ней — волен, я не сужу, земля эта его прежде моей. И часть осталась. И часть из оставшихся легла под катком, как хотела. Я не считаю это их виной и своей ошибкой — я считаю это их правом, оплаченным той же кровью, что и моё право увести остальных.

Округ решение принял — Там написал так, чтоб приняли, я уже говорил, — но принял не сразу и не всем сердцем. Пришла бумага, в которой между строк читалось недовольство: уходить — не в традиции, отдавать землю — дурной пример, как бы по этому примеру не побежали и там, где можно стоять. Я ответил через Тама, что бегут — бросая, а мы уходим — унося, и что разницу эту надо вбить в каждую голову, иначе и впрямь побегут. Округ, поворчав, утвердил, потому что наверху, при всей слепоте к норе, сидели не дураки и понимали арифметику: сохранённая сила дороже отданной земли, землю возьмём обратно, силу — нет. Так уход наш стал не самоуправством одиночки и не бегством, а замыслом, за который отвечает сеть, и это было важно: я уводил людей не своей волей против всех, а волей дела, признанной теми, кто над делом стоит.

А ночами, наедине, я отдавал этому решению свою цену, которой не показывал никому. Я был командир, что велел отдать землю, на которой пролил кровь и схоронил своих, — землю, в которой лежал Зунг, и тётушка Хоа, и Кху, и все, кого я носил в казне. Уйти значило оставить их могилы катку, отдать их кости отвалу. Я знал, что прав, и знал, что мёртвым уже всё равно, и знал, что земля дождётся, — и всё равно по ночам разжать руку, державшую эту землю, было как разжать руку над обрывом, на котором висишь. Я разжимал. Каждую ночь по чуть-чуть. И к тому дню, когда уходить пришлось вправду, рука моя была уже разжата, и я ушёл, не цепляясь, потому что отцепился заранее, в одиночку, в те ночи, которых никто не видел. Командир и эту работу — отцепиться от того, что любишь, прежде чем прикажешь другим, — делает один, наперёд, чтоб в час приказа рука его не дрогнула на глазах у тех, кому он велит уходить.