Колено я удержал. Последние ушли. А я остался в мёртвой, рвущейся земле, израненный, один из последних, и пошёл вниз, в глубину, к последней камере, потому что туда меня звал спичкой человек со шрамом, и потому что разговор наш с ним был ещё не кончен, а кончить его надо было прежде, чем земля закроется надо мной совсем.

* * *

Бой в умирающей земле не похож на бой в живой, и тот, кто не дрался в осыпающихся, заливаемых снизу ходах, не поймёт, отчего я зову те дни худшими из всей войны, хотя дрался и в худших местах.

В живой земле я был хозяин. Я знал каждый поворот, у меня была вся паутина в голове, выходы, затворы, стрелковые лазы, — я водил врага за нос по своему дому. В умирающей земле дома не стало. Бульдозеры срезали приметы наверху, гром обвалил ходы внизу, вода прибывала, отрезанная от стоков, и паутина моя, моя сила, рвалась с каждым часом: вот этот ход обвалился, вот тот залило, вот этот выход запечатали сверху, и я водил людей уже не по памяти — память врала, — а на ощупь, в темноте, в воде, среди осыпей, и сам путался в том, что было моим домом. А крысы лезли в эту рвущуюся землю с упорством, какого прежде не было, потому что Тёрнер гнал их добить, и в умирающей земле, где я перестал быть хозяином, мы с ними сделались равны, как не были равны никогда.

Мы потеряли в те дни Тхуана — того самого, что вернулся из лагеря несломленным и кого я показывал школе как доказательство. Он держал залитое наполовину колено, по грудь в прибывающей воде, прикрывая отход раненых, и держал до конца, и крысы не прошли через него, но вода прошла — поднялась быстрее, чем он мог уйти, и взяла его в темноте, в тесноте, где не вынырнуть. Его нашли после, когда схлынула вода, на том посту, где он стоял. Тхуан, выдержавший застенок, не выдержавший воды, — и в этом была та слепая несправедливость умирающей земли, что брала лучших не за слабость, а за то, что они стояли там, где приказано, до конца. Я внёс Тхуана в казну тяжело: я растил его как доказательство, что обратная дорога есть, а земля забрала его так, что обратной дороги не стало — вода не оставляет обратной дороги. Доказательство моё утонуло в залитом колене, держа пост.

Хорька я взял в те же дни — об этом я уже сказал: в узком колене, грязно, насмерть, как берут равного, когда иначе не возьмёшь, и отпустил его тело в чёрную прибывающую воду. И, отпустив, не ощутил торжества — ощутил ту пустоту, что остаётся, когда из мира уходит единственный, кто видел тебя в темноте насквозь. В умирающей земле, где рвалась моя паутина и тонули мои лучшие, гибель Хорька была не победой, а ещё одной потерей в общем тонущем счёте — потерей врага, без которого темнота стала глуше, потому что не стало того, кто слушал её так же, как я. Странно горевать по убитому врагу. Но я горевал — не по нему, по тому родству ремесла, что было между нами и что я оборвал своей рукой, оставшись в темноте без ровни.