— Не спорь, мальчик, — сказал он, и я не стал спорить, потому что спорить со стариком было всё равно что спорить с глиной. — Тебе вниз, к нему. Это твой счёт, не мой. А горло я подержу. Я это горло сам рыл. Кому, как не мне, в нём и стоять. — Он заложил за щёку бетель — неспешно, в три приёма, тем стариковским движением, что я знал восемь месяцев, — и добавил, не глядя на меня, глядя в темноту, откуда должны были прийти крысы: — Уведи их, Бай. Всех уведи. А командир пусть сделает своё дело и придёт. Я подержу, сколько надо. Я долго могу. Я на этой земле долго стою.

* * *

Я ушёл вниз, на четвёртый ярус, в последнюю камеру, в кромешную тьму, и стал ждать его там, где всё между нами началось, — в земле, где мы были равны.

Он спускался один. Я слышал это по шагам — резина по глине, тихо, грамотно; одного его я узнавал из тысячи, как узнают шаг, против которого выстроил полжизни. Своих он оставил выше, как оставлял всегда, прикрывать; вниз, ко мне, он шёл сам, потому что знал, что внизу его жду только я и что это дело двоих. Луч его фонаря лёг на дальний поворот колена, и я ушёл из света, влево, на ощупь, как уходил всегда. Темнота была моя. Но и он был уже не тот, что год назад. Он не пошёл вперёд на свет своего фонаря. Он погасил его сам — отдал темноте, уравнял нас, — и в наступившей черноте я услышал, как он сказал тихо, по-английски, зная, что я не разберу слов, но пойму голос:

— Я знаю, что ты здесь.

Я знал, что он здесь. Мы стояли в темноте в нескольких шагах, два человека, выстроившие друг против друга по школе, и каждый ждал, чтобы другой выдал себя первым. Я ждал дольше. Я всегда умел ждать дольше. Но он научился у меня и этому — он тоже ждал, и тишина между нами стояла такая, что я слышал, как капает где-то вода в затворе, и как наверху, далеко, глухо начинает работать труба Бая: горло приняло первых крыс.

Он ударил на этот дальний звук — не в меня, в тот миг, когда я на полвздоха отвлёкся на трубу наверху. Грамотно. Жестоко. Он сшиб меня в темноте всем телом, тяжёлый, выше на голову, шире вдвое, и рука его нашла моё горло, как нашла год назад. Но в этот раз он не дал мне обмякнуть и поддаться — он помнил тот мой приём, как я помнил его шрам, и держал так, чтоб я не дотянулся. Мы знали друг друга наизусть. Оттого драка вышла не та, что год назад, — медленнее, страшнее, без красивых ходов, потому что красивые ходы оба читали наперёд. Мы били наверняка и наверняка же закрывались, и оттого каждый удар, что доходил, доходил дорого.

Его нож достал меня — по тому же ребру, что и год назад, будто метил в старый рубец, жгучая полоса вдоль кости. Мой локоть достал его горло. Мы покатились по дну колена, тесно, локоть в локоть, колено в колено, как год назад, только теперь оба умели вдвое больше и оба вдвое больше боялись ошибиться. Я завёл его под низкий свод — туда, где крепь нависала, я помнил где, — и ударил его головой о бревно, раз, и он обмяк на счёт, и в этот счёт я выдрал у него нож и отбросил в темноту и сел ему на грудь тем самым хватом, коленями на плечи, как сидел год назад.