* * *

Наверх, к верхнему горлу, я выбрался, зажимая ребро, когда труба Бая уже молчала.

Горло держало. Раненые и старики ушли последним выходом — Бай увёл, всех увёл, как было велено. Крысы, потерявшие в горле двоих и оставшиеся без головы, отошли наверх вслед за Тёрнером. Горло держало.

Шау сидел в нём, прислонившись к стене, которую сам рыл, лицом к тому повороту, откуда приходили крысы, и держал его до конца — и удержал. Он не поднялся мне навстречу. Я опустился рядом на колени и в темноте на ощупь понял, почему он не поднялся. Их последняя пуля, выпущенная наугад в чёрное горло, нашла его — в грудь, неглубоко, но ему, старому, хватило и неглубоко. Он досидел до конца с этой пулей в груди, не подав голоса, чтобы я там, внизу, делал своё дело, не отвлекаясь, и удержал горло, пока в него втягивались крысы, и не пустил их в спину уходящим. Он стоял на этой земле долго. Он простоял на ней до самого конца.

Я нашёл в темноте его левую руку — ту, на которой французы оставили три пальца и которой он рыл первые лазы этого яруса, когда меня, нынешнего, и на свете ещё не было, — и подержал её, остывающую, и ничего не сказал, потому что говорить было нечего и некому. Старик ушёл в своей земле, в горле, которое сам прорыл, удержав его за всех нас. Лучшей смерти для землекопа трёх войн не было, и он, я думаю, знал это, садясь сюда с бетелем за щекой. Я вынул у него изо рта бетель, по обычаю, и закрыл ему глаза, и забрал в свою казну одно — щепоть красной глины с его ладони, той самой, беспалой, потому что вещи у Шау не было, вся его вещь была эта земля, и в землю он и лёг. Латунь Тёрнера холодила мне грудь. Ребро горело. А рядом, в темноте, остывал старик, который назвал меня командиром восемь месяцев назад над двумя чужими телами и который теперь сам стал телом в земле, что я обещал не отдать и всё-таки отдал — чтобы сберечь то, что дороже земли.

* * *

То, что прошло между мной и Тёрнером в темноте при свете догоревшей спички, я после перебирал не раз и не сразу понял до конца, потому что это был разговор без слов, а такие доходят медленно, разворачиваясь в тебе уже потом.

Я показал ему пустую землю — обвёл огоньком пустые лазы, пустую камеру, — и он понял, что пришёл за призраком, а призрака нет в одном месте, что школа рассеяна, что выскоблить нечего. И в его залитых кровью серых глазах я увидел не страх и не злость побеждённого, а то, что бывает у мастера, которому другой мастер доказал его же правоту против его воли: он ведь знал это и сам, знал, что каток пройдёт по пустому, спорил об этом со своим полковником и проиграл спор, — и вот теперь я, его враг, при свете его же спички показывал ему, что он был прав, а полковник нет, и что правота его обернулась не победой, а тем, что он сидит битый в пустой земле, доказав себе самому никому не нужную истину. Худшее, что можно сделать мастеру, — доказать ему, что он был прав, и что его правота ничего не стоила, потому что его не послушали. Я сделал ему это худшее, и он принял его, и в этом принятии было между нами больше, чем во всякой схватке.